Юай Чоксахват – Корпус тишины (страница 3)

– Но знаете, чего я рано или поздно добьюсь? – продолжает бывший сортировщик, лукаво прищуриваясь. – Я обязательно получу медаль "За отвагу". Это такая награда, что стоит похлопотать. Серебряная медаль на георгиевской ленте. Очень красиво.

Наверное, нигде жизнь не так однообразна, как в этом отделении. Утром пациенты, кроме лежачих, умываются в коридоре из бака и вытираются полотенцами. Потом пьют чай из кружек, который приносит санитар. Каждому полагается по одной кружке. В обед едят суп и кашу, вечером – кашу, оставшуюся с обеда. В перерывах лежат, спят, смотрят в окно или ходят из угла в угол. И так каждый день. Даже бывший сортировщик твердит всё об одних и тех же наградах.

Новых людей в палате почти не бывает. Новых пациентов доктор давно не принимает, а желающих посещать такие места немного. Раз в месяц приходит парикмахер. Как он стрижет пациентов, как санитар ему помогает, и какое смятение охватывает больных при виде пьяного парикмахера, мы рассказывать не будем.

Кроме парикмахера, никто не заглядывает в отделение. Пациенты вынуждены видеть изо дня в день только санитара.

Впрочем, недавно по больнице пополз странный слух.

Говорили, что корпус тишины стал посещать доктор.

V

Странный слух!

Доктор Андрей Ефимович Рагин – человек необычный. Говорили, что в молодости он был очень религиозен и готовился к карьере священника. После школы в 2000-х он собирался поступить в семинарию, но отец, хирург, высмеял его и заявил, что не будет считать его сыном, если тот станет попом. Насколько это правда, неизвестно, но сам Андрей Ефимович не раз признавался, что никогда не чувствовал призвания к медицине.

Как бы то ни было, семинаристом он не стал. Религиозности он не проявлял и на духовное лицо в начале своей карьеры был похож не больше, чем сейчас.

Как бы то ни было, после окончания медицинского института он не пошел в военные врачи. Особой религиозностью он не отличался, и на человека, близкого к армии, в начале своей карьеры был похож не больше, чем сейчас.

Внешность у него была тяжелая, грубая, деревенская; лицом, короткой стрижкой, широкой костью и крепким, неуклюжим телосложением он напоминал скорее дальнобойщика, чем врача – отъевшегося, невоздержанного и резкого. Лицо суровое, покрыто лопнувшими капиллярами, глаза маленькие, нос красный. При высоком росте и широких плечах у него огромные руки и ноги; кажется, хватит кулаком – дух вон. Но походка у него тихая и осторожная, словно крадется; при встрече в узком коридоре он всегда первым останавливается, чтобы пропустить, и не басом, как ожидаешь, а тонким, мягким тенорком говорит: «Извините». У него на шее небольшая липома, которая мешает ему носить жесткие воротнички, и потому он всегда ходит в мягкой трикотажной или фланелевой рубашке. Вообще, одевается он не по-врачебному. Один и тот же камуфляжный костюм он может носить годами, а новая одежда, которую он обычно покупает на рынке, кажется на нем такой же поношенной и помятой, как старая; в одном и том же костюме он и пациентов принимает, и обедает, и в гости ходит; но это не из скупости, а от полного безразличия к своей внешности.

Когда Андрей Ефимович приехал в город, чтобы занять должность главврача, больница находилась в ужасном состоянии. В палатах, коридорах и во дворе тяжело было дышать от запаха лекарств, гноя и немытых тел. Раненые солдаты, санитарки и их дети спали в палатах вместе с больными. Жаловались на тараканов, клопов и мышей. В хирургическом отделении постоянно были осложнения. На всю больницу было только два скальпеля и ни одного нормального термометра, в ванных хранили гуманитарку. Завхоз, старшая медсестра и фельдшер воровали медикаменты, а про старого главврача, предшественника Андрея Ефимовича, рассказывали, будто он занимался тайной продажей больничного спирта и завел себе гарем из медсестер и пациенток. В городе отлично знали про эти беспорядки и даже преувеличивали их, но относились к ним спокойно; одни оправдывали их тем, что в больницу попадают только мобилизованные и добровольцы, которые не могут быть недовольны, так как на передовой им было гораздо хуже; не деликатесами же их кормить! Другие же в оправдание говорили, что одному городу без помощи области не под силу содержать хорошую больницу; слава богу, что хоть какая-то есть. А областная администрация не спешила помогать, ссылаясь на то, что у города уже есть своя больница.

Осмотрев больницу, Андрей Ефимович пришел к выводу, что это учреждение аморальное и крайне вредное для здоровья людей. По его мнению, самое разумное, что можно было сделать, это – выпустить больных по домам, а больницу закрыть. Но он рассудил, что для этого недостаточно одного его желания и что это было бы бесполезно; если физическую и моральную грязь выгнать из одного места, то она перейдет в другое; надо ждать, когда она сама выветрится. К тому же, если люди открыли больницу и терпят ее у себя, то, значит, она им нужна; предрассудки и вся эта житейская мерзость необходимы, так как они со временем перерабатываются во что-то полезное, как навоз в чернозем. На земле нет ничего хорошего, что в своем первоисточнике не имело бы чего-то отвратительного.

Осмотрев госпиталь, Андрей Ефимыч пришел к выводу, что это место скорее вредит, чем помогает. По его мнению, логичнее было бы распустить всех пациентов по домам, а сам госпиталь закрыть. Но он понимал, что одного его желания недостаточно, и что это не решит проблему в корне. Если выгнать грязь и хаос из одного места, они просто перетекут в другое. Нужно ждать, пока все это само собой не изживется. К тому же, если люди содержат этот госпиталь, значит, он им зачем-то нужен. Предрассудки и прочие мерзости, возможно, необходимы, потому что со временем они могут переродиться во что-то полезное, как навоз в чернозем. Нет ничего хорошего, что не имело бы в своем начале чего-то неприятного.

Заняв должность, Андрей Ефимыч отнесся к царящему беспорядку с видимым равнодушием. Он лишь попросил санитаров и медсестер не ночевать в палатах и установил два шкафа для инструментов. Завхоз, старшая медсестра, фельдшер и хирург остались на своих местах.

Андрей Ефимыч ценил ум и честность, но ему не хватало характера и веры в себя, чтобы создать вокруг себя умную и честную атмосферу. Он совершенно не умел приказывать, запрещать или настаивать на своем. Казалось, он дал себе слово никогда не повышать голос и не использовать повелительное наклонение. Ему трудно было сказать "дай" или "принеси". Когда он хотел есть, он нерешительно покашливал и говорил кухарке: "Нельзя ли мне чаю?" или "Нельзя ли мне пообедать?". А уж сказать завхозу, чтобы тот перестал воровать, или уволить его, или вообще упразднить эту бесполезную должность – это было для него непосильной задачей. Когда его обманывали, льстили ему или подсовывали на подпись заведомо фальшивый счет, он краснел, как рак, и чувствовал себя виноватым, но счет все равно подписывал. Когда пациенты жаловались на голод или грубое обращение, он смущался и виновато бормотал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.