Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 47)

Вронский намеренно избегал той избранной, светской тусовки, которая сдержанно и непринужденно двигалась и переговаривалась перед трибунами. Он знал, что там была и Каренина, и Бетси, и жена его брата, и нарочно, чтобы не отвлекаться, не подходил к ним. Но постоянно встречавшиеся знакомые останавливали его, рассказывая подробности прошедших заездов и расспрашивая, почему он опоздал.

В то время как победителей приглашали на трибуну для награждения, старший брат Вронского, Александр, полковник с аксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел к нему.

— Ты получил моё сообщение? — сказал он. — Тебя вечно не найти.

Александр Вронский, несмотря на разгульную, особенно пьяную жизнь, которой он был известен, был вполне себе человек системы.

Он сейчас, говоря с братом о неприятной для него вещи, зная, что многие могут наблюдать за ними, имел вид улыбающийся, словно он о чем-то неважном шутил с братом.

— Я получил и, честно говоря, не понимаю, о чем ты беспокоишься, — сказал Алексей.

— Я беспокоюсь о том, что мне только что намекнули, что тебя нет на месте и что в понедельник тебя видели в районе передовой.

— Есть вопросы, которые должны обсуждаться только теми, кто непосредственно в них заинтересован, и вопрос, о котором ты так беспокоишься, именно такой…

— Есть вопросы, которые должны обсуждаться только теми, кого это напрямую касается. И то, о чём ты так печёшься, именно такой случай…

— Да, но тогда не служат, не…

— Я прошу тебя, не вмешивайся, и всё.

Нахмуренное лицо Алексея побледнело, и его выдающаяся челюсть задрожала, что с ним случалось редко. Он, как человек добрый, злился нечасто, но когда злился и у него дрожал подбородок, то, как знал Александр, он становился опасен. Александр усмехнулся.

— Я просто хотел передать письмо от матери. Ответь ей и не нервничай перед поездкой. Bonne chance, — добавил он, улыбаясь, и отошёл.

Но тут его снова окликнули.

— Друзей не признаёшь! Здравствуй, mon cher! — заговорил Степан, и здесь, среди столичного лоска, он блистал не меньше, чем в Москве, своим румяным лицом и напомаженными бакенбардами. — Вчера приехал и очень рад, что увижу твой триумф. Когда увидимся?

— Заходи завтра в штаб, — сказал Алексей, пожал ему руку и, извинившись, за рукав куртки, отошёл в центр полигона, куда уже выводили технику для смотра.

Потные, измученные машины, сопровождаемые механиками, уезжали, и одна за другой появлялись новые, свежие, в основном импортные, в чехлах, с подтянутыми боками, похожие на странных огромных птиц. Справа вели поджарую красавицу "Фру-Фру", которая, как на пружинах, переступала на своих эластичных и довольно длинных амортизаторах. Недалеко от неё снимали маскировку с лопоухого "Гладиатора". Крупные, прекрасные, совершенно правильные формы тягача с чудесной кормой и необычайно короткими, почти у земли, колёсами невольно останавливали на себе внимание Алексея. Он хотел подойти к своей машине, но его снова задержал знакомый.

— А, вот и Каренин! — сказал ему знакомый, с которым он разговаривал. — Ищет жену, а она в центре палатки волонтёров. Вы не видели её?

— Нет, не видел, — ответил Алексей и, даже не оглянувшись на палатку, в которой ему указывали на Каренину, подошёл к своей машине.

Не успел Алексей осмотреть крепления, как скачущих позвали к трибуне для получения номеров и инструктажа. С серьёзными, строгими, многие с бледными лицами, семнадцать офицеров собрались у трибуны и разобрали номера. Алексею достался седьмой. Послышалось: "По машинам!"

Чувствуя, что он вместе с другими участниками является центром внимания, Алексей в напряжённом состоянии, в котором он обычно становился медлительным и спокойным в движениях, подошёл к своей машине. Командир для торжества смотра оделся в свой парадный костюм: чёрный застёгнутый китель, туго накрахмаленный воротник, подпиравший щёки, и круглую чёрную фуражку и берцы. Он был, как всегда, спокоен и важен и сам держал машину, стоя перед ней. "Фру-Фру" продолжала дрожать, как в лихорадке. Полный огня глаз её косился на подходившего Алексея. Алексей подсунул палец под ремень крепления. Машина покосилась сильнее, оскалилась и прижала ухо. Англичанин поморщился, желая выразить улыбку над тем, что проверяли его работу.

— Садитесь, меньше будете волноваться.

— Присаживайтесь, так хоть волноваться будете меньше.

Вронский бросил последний взгляд на соперников. Он знал, что во время заезда уже не увидит их. Двое уже продвинулись к месту старта. Гальцин, один из главных конкурентов и приятель Вронского, возился со своим гнедым, который никак не давал сесть в седло. Какой-то молодой лейтенант в обтягивающих штанах скакал галопом, согнувшись в три погибели, подражая западным наездникам. Князь Кузовлев сидел бледный на своей чистокровной кобыле с конного завода, а конюх вел ее под уздцы. Вронский и его товарищи знали Кузовлева и его "слабые" нервы, помноженные на огромное самолюбие. Знали, что он всего боится, особенно ездить на боевых лошадях; но именно потому, что это страшно, потому что люди ломают себе шеи, а у каждого препятствия дежурит врач, стоит санитарная машина с крестом и медсестра, он и решился участвовать. Они встретились взглядами, и Вронский ободряюще ему подмигнул. Не хватало только главного соперника, Махотина, на его Гладиаторе.

— Не спешите, — посоветовал Корд Вронскому, — и помните: не задерживайте ее перед препятствиями и не подгоняйте, пусть сама выбирает, как ей удобнее.

— Хорошо, хорошо, — ответил Вронский, беря поводья.

— Если получится, лидируйте; но не отчаивайтесь до последнего, даже если будете позади.

Лошадь еще не успела тронуться, как Вронский, одним гибким и сильным движением, встал в стальное стремя и легко, уверенно опустился в седло, скрипнувшее под ним кожей. Привычным жестом он выровнял двойные поводья между пальцами, и Корд отпустил их. Словно не зная, с какой ноги начать, Фру-Фру, вытягивая длинную шею, тронулась, как на пружинах, покачивая всадника на своей гибкой спине. Корд, ускоряя шаг, шел следом. Взволнованная лошадь то и дело пыталась обмануть седока, вытягивая поводья, и Вронский тщетно пытался успокоить ее голосом и рукой.

Они уже приближались к перегороженной реке, направляясь к месту старта. Многие участники были впереди, многие — позади, когда Вронский услышал за спиной звук галопа по грязи и увидел, как его обогнал Махотин на своем белоногом Гладиаторе с большими ушами. Махотин улыбнулся, обнажая длинные зубы, но Вронский сердито взглянул на него. Он вообще не любил Махотина, а сейчас считал его самым опасным соперником и разозлился, что тот проскакал мимо, разгорячив его лошадь. Фру-Фру вскинула левую ногу в галоп, сделала пару прыжков и, разозлившись на натянутые поводья, перешла на тряскую рысь, подбрасывавшую седока. Корд тоже нахмурился и почти бежал рысью за Вронским.

XXV.

Всего в заезде участвовало семнадцать офицеров. Скачки должны были проходить на большом эллиптическом кругу длиной в четыре версты перед трибуной. На кругу было девять препятствий: река, большой, в два аршина, глухой барьер прямо перед трибуной, сухая канава, канава с водой, косогор, ирландская банкетка (одно из самых сложных препятствий), состоящая из вала, за которым, невидимая для лошади, находилась канава, так что лошадь должна была перепрыгнуть оба препятствия сразу или разбиться; затем еще две канавы с водой и одна сухая, — и финиш напротив трибуны. Но старт был не с круга, а в ста саженях от него, и на этом отрезке находилось первое препятствие — перегороженная река шириной в три аршина, которую участники могли перепрыгнуть или перейти вброд по своему усмотрению.

Семнадцать офицеров участвовали в скачках. Соревнования проходили на большом овальном кругу, примерно четыре версты в длину, прямо перед трибуной. На трассе было девять препятствий: искусственный водоём, высокий, около полутора метров, сплошной барьер перед самой трибуной, сухой ров, ров с водой, косогор, ирландская банкетка (одно из самых сложных препятствий) – земляной вал, за которым, невидимый для лошади, находился ров, так что лошадь должна была перепрыгнуть оба препятствия или упасть; затем ещё два рва с водой и один сухой. Финиш располагался напротив трибуны. Но старт давали не на кругу, а в ста метрах от него, и там находилось первое препятствие – небольшая речка шириной около двух метров, которую участники могли перепрыгнуть или перейти вброд по своему усмотрению.

Раза три всадники выстраивались в линию, но каждый раз кто-нибудь вырывался вперёд, и приходилось начинать заново. Полковник Сестрин, отвечавший за старт, начинал нервничать, когда наконец в четвёртый раз скомандовал: «Марш!» – и скачки начались.

Все взгляды, все бинокли были устремлены на пёструю группу всадников, выравнивающихся на старте.

«Стартовали! Пошли!» – разнеслось вокруг после напряжённого ожидания.

Зрители, стоявшие группами и поодиночке, стали перебегать с места на место, чтобы лучше видеть. В первую же минуту плотная группа всадников растянулась, и стало видно, как они по двое, по трое и по одному приближаются к реке. Зрителям казалось, что все скачут вместе, но для участников эти секунды разницы имели огромное значение.