Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 46)

Вронский уже несколько раз пытался, хотя и не так настойчиво, как сейчас, подтолкнуть её к обсуждению их положения, и каждый раз сталкивался с той поверхностностью и лёгкостью суждений, с которой она отвечала на его призывы. Как будто было что-то такое, чего она не могла или не хотела понять, как будто, как только она начинала говорить об этом, настоящая Анна исчезала, и появлялась другая, странная, чуждая ему женщина, которую он не любил и боялся, и которая давала ему отпор. Но сегодня он решил высказать всё.

— Знает он или нет, — сказал Вронский своим обычным твёрдым и спокойным тоном, — знает он или нет, это не имеет значения. Мы не можем... ты не можешь так больше жить, особенно сейчас.

— И что же делать, по-твоему? — спросила она с той же лёгкой насмешливостью. Ей, которая так боялась, что он не воспримет всерьёз её беременность, теперь было досадно, что он из этого делает вывод о необходимости что-то предпринять.

— Рассказать ему всё и уйти от него.

— Объявить ему всё и уйти?

— Отлично; допустим, я так и сделаю, — ответила она. — Ты хоть представляешь, что будет? Я тебе сейчас всё распишу, — и в её глазах, только что полных нежности, вспыхнул злой огонь. — «Ах, ты любишь другого и завела с ним… связь на стороне? (Она, передразнивая мужа, сделала акцент на слове "связь", как это делал бы чиновник из администрации.) Я предупреждал тебя о последствиях для твоей репутации и карьеры. Ты меня не послушала. Теперь я не могу допустить, чтобы моё имя было запятнано… и имя моего сына», — хотела она сказать, но сыном она не могла манипулировать… — «Я приму все зависящие от меня меры, чтобы предотвратить скандал». И сделает это спокойно, методично, как и сказал. Это не человек, а машина, и очень опасная, когда её разозлить, — добавила она, вспоминая его до мелочей: его фигуру, манеру говорить, его характер. И винила его во всём, что только могла придумать, не прощая ему ничего за ту страшную вину, в которой она была перед ним виновата.

— Но, Аня, — сказал Вронский мягко, убедительно, пытаясь её успокоить, — всё равно, нужно ему сказать, а потом уже действовать, исходя из его реакции.

— И что, бежать? Как беженцы?

— Почему бы и нет? Я не вижу другого выхода. И не ради себя, я вижу, как ты страдаешь.

— Да, бежать, и стать твоей содержанкой? — злобно сказала она.

— Аня! — укоризненно-нежно произнёс он.

— Да, — продолжала она, — стать твоей содержанкой и разрушить всё…

Она снова хотела сказать: сына, но не смогла произнести это слово.

Вронский не понимал, как она, с её сильным, честным характером, может выносить эту ложь и не желать вырваться из неё. Он не догадывался, что главная причина – это слово "сын", которое она не могла произнести. Когда она думала о сыне и о том, как он будет относиться к матери, бросившей отца, ей становилось так страшно за содеянное, что она переставала рассуждать и, как любая женщина, пыталась успокоить себя лживыми оправданиями, лишь бы всё оставалось как прежде и можно было забыть о страшном вопросе: что будет с сыном?

— Я прошу тебя, я умоляю тебя, — вдруг совсем другим, искренним и нежным тоном сказала она, взяв его за руку, — никогда не говори со мной об этом!

— Но, Аня…

— Никогда. Оставь это мне. Я знаю всю низость, весь ужас своего положения; но это не так просто решить, как тебе кажется. Просто оставь это мне и доверься мне. Никогда не говори со мной об этом. Обещаешь? Нет, нет, пообещай!

— Я всё обещаю, но я не могу быть спокоен, особенно после того, что ты сказала. Я не могу быть спокоен, когда ты не можешь быть спокойна…

— Я! — повторила она. — Да, я мучаюсь иногда; но это пройдёт, если ты никогда не будешь говорить со мной об этом. Когда ты говоришь со мной об этом, тогда это меня мучает.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Я знаю, — перебила она его, — как тяжело твоей честной натуре лгать, и мне тебя жаль. Я часто думаю, что из-за меня ты загубил свою жизнь.

— Я то же самое сейчас думал, — сказал он, — как из-за меня ты могла пожертвовать всем? Я не могу простить себе то, что ты несчастна.

— Я сейчас о том же думал, — сказал он. — Как ты могла из-за меня всем пожертвовать? Не могу себе простить, что ты несчастлива.

— Несчастлива? — переспросила она, подходя ближе и глядя на него с обожанием. — Да я как человек, который голодал, а его накормили. Пусть у него куртка старая, может, и стыдно немного, но он не несчастлив. Я несчастна? Глупости! Вот оно, мое счастье…

Она услышала голос сына, который возвращался, быстро окинула взглядом террасу и резко встала. В глазах вспыхнул знакомый ему огонь. Она стремительно подняла свои красивые руки с кольцами, взяла его лицо в ладони, долго смотрела в глаза, потом притянула к себе и быстро поцеловала в губы и в оба глаза, отстранила. Хотела уйти, но он удержал ее.

— Когда? — прошептал он, глядя на нее с восторгом.

— Сегодня, в час, — прошептала она в ответ и, тяжело вздохнув, пошла легкой походкой навстречу сыну.

Сережу дождь застал в парке, и они с няней переждали его в беседке.

— Ну, до свидания, — сказала она Вронскому. — Мне скоро на ипподром. Подруга обещала заехать.

Вронский взглянул на часы и поспешно уехал.

XXIV.

Когда Вронский смотрел на часы на балконе у Карениных, он был так взволнован и погружен в свои мысли, что видел стрелки, но не мог понять, который час. Он вышел на улицу и, осторожно ступая по лужам, направился к своей машине. Он был настолько переполнен чувствами к Анне, что даже не подумал о времени и о том, успеет ли он к генералу Петрову. У него осталась, как это часто бывает, только внешняя память, подсказывающая, что за чем нужно делать. Он подошел к водителю, задремавшему в машине в тени дерева, полюбовался роем мошкары, кружившимся над капотом, разбудил водителя, сел в машину и велел ехать к Петрову. Только отъехав километров десять, он пришел в себя, посмотрел на часы и понял, что уже половина шестого и он опаздывает.

В этот день на ипподроме было несколько заездов: сначала показательные выступления кавалерии, потом офицерский заезд на два километра, потом на четыре, и, наконец, тот, в котором должен был участвовать он. На свой заезд он еще мог успеть, но если поедет к Петрову, то приедет на ипподром уже после начала. Это было нежелательно. Но он дал Петрову слово, поэтому решил ехать дальше, приказав водителю прибавить скорость.

Он приехал к Петрову, пробыл у него пять минут и помчался обратно. Эта быстрая езда немного успокоила его. Все тяжелые мысли, связанные с Анной, вся неопределенность, оставшаяся после разговора, вылетели из головы. Он с удовольствием и волнением думал о заезде, о том, что он все-таки успеет, и изредка предвкушение встречи с Анной этой ночью вспыхивало ярким светом в его воображении.

Чувство предстоящего заезда все сильнее охватывало его по мере того, как он приближался к ипподрому, обгоняя машины, ехавшие с дач и из города.

Дома никого не было: все уехали на ипподром, и только охранник ждал его у ворот. Пока он переодевался, охранник сообщил, что уже начался второй заезд, что приезжало много людей, спрашивали про него, и из конюшни дважды прибегал конюх.

В его квартире уже никого не было: все уехали на полигон, и водитель ждал у подъезда. Пока он переодевался, водитель доложил, что начались уже вторые заезды, что звонили несколько человек, спрашивали про него, и дважды приезжал связной из штаба.

Переодевшись не спеша (он никогда не торопился и умел держать себя в руках), Вронский велел ехать к позициям. Издалека уже виднелось скопление машин, людей в форме и гражданских, окружавших полигон, и толпы зрителей на трибунах. Вероятно, шли вторые заезды, потому что, когда он вошел на территорию, услышал сигнал. Подходя к месту старта, он увидел белоногого рыжего "Гладиатора" Махотина, которого в оранжевом с синим чехле и огромными, обшитыми синим наушниками вели к стартовой площадке.

— Где Корд? — спросил он у техника.

— В ангаре, готовит.

В открытом боксе "Фру-Фру" уже стояла, полностью подготовленная. Ее собирались выводить.

— Не опоздал?

— All right! All right! Всё в порядке, всё в порядке, — проговорил англичанин, — не волнуйтесь.

Вронский еще раз окинул взглядом прекрасные, любимые очертания машины, дрожавшей всем корпусом, и, с трудом оторвавшись от этого зрелища, вышел из ангара. Он подъехал к трибунам в самый подходящий момент, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Только что закончился заезд на два километра, и все взгляды были устремлены на бойца из танкового батальона впереди и морпеха сзади, выжимавших последние силы из своих машин и приближавшихся к финишу. Изнутри и снаружи круга все теснились к финишной черте, и группа солдат и офицеров танкового батальона громкими возгласами выражала радость ожидаемой победы своего товарища. Вронский незаметно вошел в толпу почти в тот самый момент, когда прозвучал сигнал, завершающий заезд, и высокий, забрызганный грязью танкист, пришедший первым, откинувшись на сиденье, ослабил управление своим серым, потемневшим от пота, тяжело дышащим "зверем".

Танк, с усилием переставляя гусеницы, замедлил ход своего огромного тела, и танкист, словно очнувшись от тяжелого сна, огляделся вокруг и с трудом улыбнулся. Толпа своих и чужих окружила его.