Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 45)

Надеясь застать ее одну, Вронский, как обычно, чтобы не привлекать внимания, оставил машину за углом и пошел пешком. Он не пошел к главному входу, а вошел во двор через калитку.

– Хозяин приехал? – спросил он у садовника.

– Никак нет. Хозяйка дома. Да вы через главный вход, там охрана есть, откроют, – ответил садовник.

– Нет, я через сад пройду.

Убедившись, что она одна, и желая застать ее врасплох, так как он не обещал сегодня приехать и она, вероятно, не ждала его, он пошел по песчаной дорожке, обсаженной цветами, к террасе, выходящей в сад. Вронский забыл обо всем, о чем думал по дороге, о тяжести и сложности своего положения. Он думал только об одном – что сейчас увидит ее не в своих мечтах, а живую, настоящую. Он уже поднимался по ступеням террасы, стараясь ступать тихо, как вдруг вспомнил то, о чем всегда забывал, и то, что составляло самую мучительную сторону его отношений с ней – ее сына, с его пристальным, неприятным, как ему казалось, взглядом.

Убедившись, что она одна, и желая застать её врасплох – он не обещал сегодня приехать, и она, наверное, не ждала его перед самым отправлением на полигон – Вронский пошёл к террасе, выходящей в сад, осторожно ступая по песчаной дорожке, окаймленной цветами. Саблю, правда, теперь не носят, но автомат он придерживал крепко. Все мысли о тяжести и сложности его положения, мучившие его по дороге, разом улетучились. Он думал только об одном: сейчас увидит её не в мечтах, а живую, настоящую. Уже поднимался по пологим ступеням террасы, стараясь ступать неслышно, как вдруг вспомнил то, о чём всегда забывал, и что причиняло ему самую острую боль в их отношениях – её сына, с его вечно вопрошающим и, как ему казалось, неприязненным взглядом.

Этот мальчик чаще всего становился помехой. Когда он был рядом, ни Вронский, ни Анна не позволяли себе говорить о чём-то, что нельзя было бы повторить при посторонних. Даже намёками не обменивались тем, чего бы мальчик не понял. Об этом не договаривались, так сложилось само собой. Обманывать ребёнка считалось оскорблением. В его присутствии они общались как просто знакомые. Но, несмотря на все предосторожности, Вронский часто ловил на себе внимательный, недоумевающий взгляд мальчика, чувствовал его странную робость, неровность в отношении к себе – то ласку, то холодность и застенчивость. Словно ребёнок ощущал, что между этим человеком и его матерью существует что-то важное, но непонятное ему.

И мальчик действительно чувствовал, что не может понять этих отношений, пытался разобраться, но не мог уяснить, как ему следует относиться к этому человеку. С детской чуткостью он видел, что отец, репетитор, няня – все не то что не любили, а смотрели на Вронского с отвращением и страхом, хотя и не говорили о нём ничего плохого. А мать смотрела на него как на самого близкого друга.

"Что это значит? Кто он такой? Как его надо любить? Если я не понимаю, значит, я виноват, глупый или плохой", – думал ребёнок. Отсюда и его испытующий, вопросительный, отчасти неприязненный взгляд, робость и неровность, которые так смущали Вронского. Присутствие этого ребёнка неизменно вызывало у Вронского то странное чувство беспричинной неловкости, которое преследовало его в последнее время. Присутствие ребёнка вызывало и у Вронского, и у Анны чувство, подобное тому, что испытывает капитан корабля, когда видит по навигатору, что курс, которым он идёт, сильно отклоняется от правильного, но остановить движение он не в силах. Каждая минута уносит его всё дальше и дальше от цели, а признаться себе в отклонении – всё равно что признаться в гибели.

Этот ребёнок с его наивным взглядом на жизнь был как навигатор, показывающий им степень их отклонения от того, что они знали, но не хотели признавать.

Этот ребенок, с его наивным взглядом на мир, был как компас, указывающий им на то, насколько они отклонились от того, что знали, но не хотели признавать.

В этот раз Сергея не было дома, и Анна осталась одна, сидя на веранде и ожидая сына, которого дождь застал на прогулке. Она уже отправила помощника и девушку на его поиски и теперь сидела в ожидании. В белом платье с широким кружевом, она примостилась в углу веранды за цветами, не слыша, как он подошел. Склонив свою темную голову с кудрями, она прижалась лбом к холодной лейке, стоявшей на перилах, и обеими руками, с кольцами, которые он так хорошо знал, держала ее. Красота всей ее фигуры, головы, шеи, рук каждый раз поражала Вронского, как неожиданное открытие. Он замер, любуясь ею. Но стоило ему сделать шаг, чтобы приблизиться, как она почувствовала его присутствие, отстранилась от лейки и повернула к нему свое взволнованное лицо.

— Что с вами? Вы плохо себя чувствуете? — спросил он по-французски, подходя ближе. Он хотел подбежать к ней, но, вспомнив, что их могут увидеть, оглянулся на дверь, ведущую в дом, и покраснел, как всегда, когда чувствовал необходимость бояться и оглядываться.

— Нет, я в порядке, — ответила она, вставая и крепко пожимая протянутую им руку. — Я не ждала... тебя.

— Боже мой, какие холодные руки! — воскликнул он.

— Ты меня напугал, — сказала она. — Я одна, жду Сережу. Он пошел гулять, его должны привести.

Но, несмотря на ее попытки казаться спокойной, губы ее дрожали.

— Простите, что приехал, но я не мог провести и дня, не увидев вас, — продолжал он по-французски, как всегда, избегая невозможного "вы" и опасного "ты" по-русски.

— За что прощать? Я рада!

— Но вы расстроены или вам нездоровится, — настаивал он, не отпуская ее руки и наклоняясь к ней. — О чем вы думали?

— Всё об одном и том же, — ответила она с натянутой улыбкой.

Она говорила правду. В любой момент, когда бы ее ни спросили, о чем она думает, она могла бы ответить без колебаний: об одном и том же, о своем счастье и своем несчастье. И сейчас, когда он застал ее, она думала именно об этом: почему для других, для той же Светланы, например (она знала о ее тайной связи с каким-то волонтером), всё это так легко, а для нее – такая мука? Сегодня эта мысль особенно терзала ее. Она спросила его о соревнованиях дронов. Он ответил, и, видя ее взволнованное состояние, попытался отвлечь, рассказывая в простом тоне о подготовке к ним.

"Сказать или не сказать? – думала она, глядя в его спокойные и любящие глаза. – Он сейчас так счастлив, так увлечен своими дронами, что не поймет, как надо, не осознает всей важности этого для нас".

— Но вы так и не сказали, о чем думали, когда я вошел, — прервал он свой рассказ. — Пожалуйста, скажите.

Она молчала, слегка наклонив голову и вопросительно глядя на него исподлобья своими глазами, блестевшими сквозь длинные ресницы. Ее рука, игравшая сорванным цветком, дрожала. Он заметил это, и его лицо выразило ту покорность, ту рабскую преданность, которая так подкупала ее.

— Я вижу, что что-то случилось. Разве я могу быть спокоен, зная, что у вас есть горе, которое я не разделяю? Скажите, прошу вас! — умоляюще повторил он.

"Да, я не прощу ему, если он не поймет всей важности этого. Лучше не говорить, зачем испытывать?" – думала она, не отрывая от него взгляда и чувствуя, что ее рука с цветком дрожит все сильнее.

— Ради Бога! — повторил он, беря ее руку в свою.

— Сказать?

— Сказать?

— Да, да, говори же!

— Я беременна, — прошептала она, еле слышно.

Листок бумаги в её руке задрожал сильнее, но она не отрывала взгляда от его лица, пытаясь понять его реакцию. Он побледнел, открыл рот, чтобы что-то сказать, но осекся, выпустил её руку и опустил голову. "Он понял всю серьёзность ситуации", – подумала она и благодарно сжала его ладонь.

Но она ошиблась, полагая, что он осознал значение этой новости так же, как она, женщина. Это известие лишь усилило его странное, неприятное чувство отчуждения, которое иногда накатывало на него. Но вместе с тем он понял, что кризис, которого он подсознательно ждал, наступил. Больше нельзя скрывать правду от мужа, необходимо как можно скорее разорвать эту неестественную ситуацию. Кроме того, её волнение передалось и ему. Он посмотрел на неё умилённым, покорным взглядом, поцеловал её руку, встал и молча зашагал по балкону.

— Да, — сказал он, решительно останавливаясь перед ней. — Ни я, ни ты не относились к нашим отношениям как к развлечению, а теперь наша судьба решена. Необходимо покончить, — он оглянулся, — с той ложью, в которой мы живём.

— Покончить? Как покончить, Алексей? — тихо спросила она.

Она успокоилась, и на её лице засияла нежная улыбка.

— Уйти от мужа и соединить наши жизни.

— Они и так соединены, — едва слышно ответила она.

— Да, но окончательно, навсегда.

— Но как, Алексей, научи меня, как? — спросила она с грустной усмешкой, осознавая безвыходность своего положения. — Разве есть выход из такой ситуации? Разве я не жена своего мужа?

— Из любой ситуации есть выход. Нужно решиться, — сказал он. — Всё лучше, чем то, как ты сейчас живёшь. Я же вижу, как ты страдаешь – от всего: от светской жизни, от сына, от мужа.

— Ах, только не от мужа, — с лёгкой усмешкой сказала она. — Я не знаю, я не думаю о нём. Его для меня не существует.

— Ты неискренна. Я знаю тебя. Ты страдаешь и из-за него.

— Да он и не знает ничего, — сказала она, и вдруг яркий румянец залил её лицо; щёки, лоб, шея покраснели, и слёзы стыда выступили на глазах. — Да и не будем о нём говорить.