Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 29)

Пришлось покориться, потому что, несмотря на то, что все врачи учились в одном институте, по одним и тем же учебникам, знали одну и ту же науку, и несмотря на то, что некоторые говорили, будто этот светила – плохой врач, в семье княгини и в ее кругу почему-то считалось, что этот светила знает что-то особенное и только он может спасти Кити. После внимательного осмотра и прослушивания растерянной и смущенной до предела пациентки светила, тщательно вымыв руки, стоял в гостиной и беседовал с князем.

Пришлось согласиться, хотя все врачи учились по одним учебникам, знали одну науку, и, несмотря на то, что некоторые отзывались об этом светиле медицины нелестно, в доме княгини и в их кругу почему-то считалось, что именно этот знаменитый доктор обладает особым знанием и только он может спасти Китти. После тщательного осмотра и прослушивания смущенной и растерянной от стыда больной, знаменитый доктор, старательно вымыв руки, стоял в гостиной и беседовал с князем.

Князь хмурился, слушая доктора и прерывисто кашляя. Как человек, доживший до своих лет, неглупый и не больной, он не верил в медицину и в душе злился на весь этот спектакль, тем более, что едва ли не он один понимал истинную причину болезни Китти. "Пустозвон," – думал он, мысленно примеряя это слово из арсенала охотников к знаменитому доктору, слушая его рассуждения о симптомах болезни дочери. Доктор, в свою очередь, с трудом скрывал презрение к этому старому барину и с трудом снисходил до его примитивного понимания. Он понимал, что с этим стариком говорить не о чем и что настоящая хозяйка в доме – мать. Перед ней-то он и собирался рассыпать свой бисер. В этот момент в гостиную вошла княгиня с домашним врачом. Князь отошел в сторону, стараясь не показать, как смешна ему вся эта комедия. Княгиня была растеряна и не знала, что делать. Она чувствовала себя виноватой перед Китти.

– Ну, доктор, решайте нашу судьбу, – произнесла княгиня. – Говорите мне всё. "Есть ли надежда?" – хотела она спросить, но губы ее задрожали, и она не смогла произнести этот вопрос. – Ну что, доктор?...

– Сейчас, княгиня, переговорю с коллегой и тогда буду иметь честь доложить вам свое мнение.

– Так нам вас оставить?

– Как вам будет угодно.

Княгиня, вздохнув, вышла.

Когда доктора остались одни, домашний врач робко начал излагать свое мнение, заключавшееся в том, что есть признаки начинающегося воспалительного процесса, но... и так далее. Знаменитый доктор слушал его и в середине его речи взглянул на свои дорогие швейцарские часы.

– Так, – сказал он. – Но...

Домашний врач почтительно замолчал на полуслове.

– Определить, как вы знаете, начало воспалительного процесса мы не можем; до появления явных признаков ничего определенного нет. Но подозревать мы можем. И указания есть: плохое питание, нервное перенапряжение и прочее. Вопрос стоит так: при подозрении воспалительного процесса что нужно сделать, чтобы поддержать организм?

– Но, ведь вы знаете, тут всегда скрываются психологические причины, – с тонкой улыбкой позволил себе вставить домашний доктор.

– Да, это само собой разумеется, – ответил знаменитый доктор, снова взглянув на часы. – Прошу прощения; как там с логистикой? Дороги открыты или еще нужно объезжать? – спросил он. – А! Отлично. Да, ну так я через двадцать минут могу быть свободен. Так вот, мы говорили, что вопрос стоит так: поддержать организм и успокоить нервы. Одно связано с другим, нужно действовать комплексно.

– Но поездка в санаторий? – спросил домашний доктор.

– Я не сторонник поездок в санатории. И вот почему: если есть начало воспалительного процесса, чего мы знать не можем, то поездка в санаторий не поможет. Необходимо такое средство, которое бы поддерживало организм и не вредило.

И знаменитый доктор изложил свой план лечения минеральными водами, при назначении которых главная цель, очевидно, состояла в том, что они навредить не могут.

Домашний доктор внимательно и почтительно выслушал.

Домашний врач внимательно и с уважением выслушал.

— В пользу поездки за границу я бы отметил смену обстановки, удаление от всего, что вызывает тяжелые воспоминания. И потом, матери так хочется, — сказал он.

— А, ну, в таком случае, конечно, пусть едут. Только, эти немецкие знахари… Нужно, чтобы слушались советов. Ну, ладно, пусть едут.

Он снова посмотрел на часы.

— Ой, уже пора, — и направился к двери.

Знаменитый профессор посчитал своим долгом сообщить княгине, что ему необходимо еще раз осмотреть больную.

— Как, еще раз осматривать? — с испугом воскликнула мать.

— Нет-нет, мне нужны некоторые детали, княгиня.

— Милости просим.

И мать, в сопровождении профессора, вошла в гостиную к Кити. Похудевшая и с румянцем на щеках, с каким-то особенным блеском в глазах от пережитого смущения, Кити стояла посреди комнаты. Когда профессор вошел, она покраснела, и глаза ее наполнились слезами. Вся ее болезнь и лечение казались ей такой глупой, даже смешной затеей! Лечение представлялось ей таким же бессмысленным, как попытка склеить разбитую вазу. Сердце ее было разбито. Что же они хотят вылечить ее пилюлями и порошками? Но нельзя было обижать мать, тем более что мать чувствовала себя виноватой.

— Присаживайтесь, княжна, — сказал знаменитый профессор.

Он с улыбкой сел напротив нее, взял ее пульс и снова начал задавать утомительные вопросы. Она отвечала ему, но вдруг, разозлившись, встала.

— Простите, доктор, но это ни к чему не приведет. Вы одно и то же спрашиваете по три раза.

Знаменитый профессор не обиделся.

— Нервное расстройство, — сказал он княгине, когда Кити вышла. — Впрочем, я закончил…

И профессор перед княгиней, как перед исключительно умной женщиной, научно определил состояние княжны и заключил наставлением о том, как пить те воды, которые были совершенно не нужны. На вопрос, стоит ли ехать за границу, профессор глубоко задумался, словно решал сложнейшую задачу. Решение наконец было озвучено: ехать, но не доверять шарлатанам, а во всем обращаться к нему.

После отъезда профессора словно случилось что-то радостное. Мать повеселела, вернувшись к дочери, и Кити притворилась, что тоже повеселела. Ей часто, почти всегда, приходилось теперь притворяться.

— Право, я здорова, maman. Но если вы хотите ехать, поедем! — сказала она и, стараясь показать, что интересуется предстоящей поездкой, начала говорить о приготовлениях к отъезду.

II.

Вслед за профессором приехала Долли. Она знала, что в этот день должен быть консилиум, и, несмотря на то, что недавно оправилась после родов (она родила девочку в конце зимы), несмотря на то, что у нее было много своих забот и горя, она, оставив грудного ребенка и заболевшую дочку, заехала узнать о судьбе Кити, которая решалась сегодня.

— Ну, что? — спросила она, входя в гостиную и не снимая шапки. — Вы все такие веселые. Значит, все хорошо?

Ей попытались рассказать, что говорил профессор, но оказалось, что, хотя профессор и говорил очень складно и долго, совершенно невозможно было передать то, что он сказал. Интересно было только то, что решено ехать за границу.

Ей попытались пересказать, что говорил врач, но оказалось, что, хотя он и говорил складно и долго, суть его слов передать невозможно. Важно было только одно: решено ехать за границу.

Долли невольно вздохнула. Ее лучшая подруга, сестра, уезжала. А ее собственная жизнь была не из легких. Отношения со Степаном Аркадьичем после примирения стали унизительными. Хрупкий мир, восстановленный Анной, снова дал трещину в том же месте. Ничего конкретного не было, но Степана Аркадьича почти никогда не было дома, денег тоже, и подозрения в неверности постоянно мучили Долли. Она старалась отгонять их, боясь испытанной боли ревности. Первый взрыв ревности, однажды пережитый, уже не мог повториться в той же мере. Даже если бы она узнала об измене, это не поразило бы ее так сильно, как в первый раз. Теперь это просто лишило бы ее семейных привычек. Она позволяла себя обманывать, презирая его и, больше всего, себя за эту слабость. К тому же, заботы о большой семье постоянно давили на нее: то у грудного ребенка проблемы с питанием, то няня ушла, то, как сейчас, заболел один из детей.

— Ну, как твои? — спросила мать.

— Ах, maman, у вас и своих забот хватает. Лили заболела, и я боюсь, что скарлатина. Я вот сейчас выехала, чтобы узнать, а то засяду дома безвылазно, если, не дай Бог, скарлатина.

Старый князь после ухода врача тоже вышел из своего кабинета и, подставив щеку Долли и поговорив с ней, обратился к жене:

— Ну что, решили, едете? А со мной что делать будете?

— Я думаю, тебе лучше остаться, Александр, — сказала жена.

— Как скажете.

— Maman, почему папа не поедет с нами? — спросила Кити. — И ему веселее, и нам.

Старый князь встал и погладил волосы Кити. Она подняла лицо и, натянуто улыбаясь, смотрела на него. Ей всегда казалось, что он лучше всех в семье понимает ее, хотя он мало говорил о ней. Она была любимицей отца, и ей казалось, что его любовь делает его проницательным. Когда ее взгляд встретился с его голубыми, добрыми глазами, пристально смотревшими на нее, ей показалось, что он видит ее насквозь и понимает все то нехорошее, что происходит в ее душе. Она, краснея, потянулась к нему, ожидая поцелуя, но он только потрепал ее по волосам и проговорил: