Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 28)

Ровно в двенадцать, когда Анна еще сидела за письменным столом, заканчивая письмо Долли, послышались ровные шаги в тапочках, и Алексей Александрович, вымытый и причесанный, с книгой под мышкой, подошел к ней.

– Пора, пора, – сказал он, особенно приветливо улыбаясь, и прошел в спальню.

"И какое право он имел так на него смотреть?" – подумала Анна, вспоминая взгляд Вронского на Алексея Александровича.

Раздевшись, она вошла в спальню, но на ее лице не было и следа того оживления, которое так и искрилось в ее глазах и улыбке в Москве. Напротив, огонь, казалось, погас или был спрятан где-то очень глубоко.

***

Уезжая из Петербурга, Вронский оставил свою просторную квартиру на Морской улице другу и любимому товарищу Петрицкому.

Петрицкий был молодым поручиком, не особенно знатным и совсем не богатым, а по уши в долгах. К вечеру он обычно был пьян и часто попадал на гауптвахту из-за разных смешных и не очень приличных историй, но его любили и товарищи, и начальство. Подъезжая около полуночи от вокзала к своему дому, Вронский увидел у подъезда знакомую машину такси. Еще до звонка он услышал из-за двери мужской хохот, женский лепет и крик Петрицкого: "Если кто из врагов – не пускать!" Вронский велел водителю не объявлять о себе и тихо вошел в первую комнату. Баронесса Шильтон, подруга Петрицкого, блистая лиловым атласом платья и румяным белокурым личиком, и, словно канарейка, наполняя всю комнату своим парижским говором, сидела за круглым столом и варила кофе. Петрицкий в куртке и ротмистр Камеровский в полной форме, вероятно, прямо со службы, сидели вокруг нее.

Петрицкий был молодой лейтенант, не из видных семей и совсем не богатый, скорее, по уши в долгах. К вечеру – завсегдатай в баре, и часто из-за разных смешных и дурацких выходок попадал в комендатуру, но его любили и сослуживцы, и начальство. Подъезжая около полуночи от вокзала к своей съемной квартире, Вронский увидел у подъезда знакомый внедорожник. Еще до звонка он услышал за дверью мужской хохот, женский смех и крик Петрицкого: «Если кто из чужих, не пускать!» Вронский велел водителю не объявлять о себе и тихо вошел в прихожую.

Некая мадам Шильтон, подруга Петрицкого, сияя платьем цвета фуксии и нарумяненным личиком, как канарейка, заполняла всю комнату своим московским говором. Она сидела за журнальным столиком, помешивая кофе. Петрицкий в толстовке и майор Камеровский в форме, вероятно, после дежурства, сидели вокруг нее.

– Браво, Вронский! – закричал Петрицкий, вскакивая и чуть не опрокидывая стул. – Сам хозяин! Мадам, кофе ему из новой кофемашины. Вот не ждали! Надеюсь, ты доволен украшением твоего кабинета, – сказал он, указывая на мадам Шильтон. – Вы ведь знакомы?

– Еще бы! – сказал Вронский, весело улыбаясь и пожимая наманикюренную ручку мадам. – Как же! Старые друзья.

– Вы прямо с поезда, – сказала мадам, – тогда я побегу. Ах, я уеду сию минуту, если помешаю.

– Вы дома там, где вы, мадам, – сказал Вронский. – Здравствуй, Камеровский, – добавил он, сухо пожимая руку майору.

– Вот вы никогда не умеете говорить такие комплименты, – обратилась мадам к Петрицкому.

– Да почему же? После третьей рюмки и я скажу не хуже.

– Да после третьей рюмки любой скажет! Ну, так я вам сделаю кофе, идите умывайтесь и переодевайтесь, – сказала мадам, снова садясь и заботливо настраивая кофемашину. – Пьер, подай кофе, – обратилась она к Петрицкому, которого называла Пьером по фамилии, не скрывая своих отношений с ним. – Я добавлю сироп.

– Испортишь.

– Нет, не испорчу! Ну, а твоя жена? – сказала вдруг мадам, перебивая разговор Вронского с товарищем. – Мы тут уже поженили вас. Привез жену?

– Нет, мадам. Я родился холостяком и умру холостяком.

– Тем лучше, тем лучше. Давай руку.

И мадам, не отпуская Вронского, стала рассказывать ему, пересыпая шутками, свои последние планы и спрашивать совета.

– Он все не хочет давать мне развод! Ну что же мне делать? (Он был ее бывший муж.) Я теперь хочу в суд подавать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, следи за кофе – ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу суд, потому что мне нужны мои деньги. Вы понимаете эту глупость, что я ему якобы изменяла, – с презрением сказала она, – и поэтому он хочет пользоваться моим имуществом.

— Он никак не хочет давать развод! Что мне делать? (Он же мой муж.) Я хочу через суд. Что посоветуете? Камеровский, где кофе? Ушел! Видите, я занята. Мне нужен развод, чтобы вернуть мои деньги. Представляете, он утверждает, что я ему изменяю, — сказала она с презрением, — и поэтому хочет моими деньгами пользоваться.

Вронский слушал этот веселый щебет красивой женщины с удовольствием, поддакивал, давал полушутливые советы и сразу перешел к привычному тону общения с такими женщинами. В его петербургском кругу люди делились на два совершенно разных типа. Первый — низший: обычные, глупые и, главное, смешные люди, которые верят, что муж должен жить с одной женой, с которой он в браке, что девушка должна быть невинной, женщина — скромной, мужчина — мужественным, сдержанным и сильным, что нужно воспитывать детей, зарабатывать на жизнь, платить по счетам — и прочие глупости. Это были старомодные и смешные люди. Но был другой тип — настоящие, к которому они все принадлежали, где главное — быть элегантным, красивым, щедрым, смелым, веселым, отдаваться страстям, не стесняясь, и над всем остальным смеяться.

Вронский сначала был ошеломлен после впечатлений совсем другого мира, привезенных из Москвы. Но тут же, как будто надел старые тапочки, вернулся в свой прежний веселый и приятный мир.

Кофе так и не сварился, а обрызгал всех и убежал, что и требовалось, то есть создал шум и смех и залил дорогой ковер и платье баронессы.

— Ну, пока! А то вы никогда не умоетесь, и на моей совести будет главное преступление — нечистоплотность. Так что, советуете приставить нож к горлу?

— Обязательно, и так, чтобы ваша рука была рядом с его губами. Он поцелует вашу руку, и все закончится хорошо, — ответил Вронский.

— Тогда сегодня во Французском! — И, шурша платьем, она ушла.

Камеровский тоже поднялся, а Вронский, не дожидаясь его ухода, пожал ему руку и пошел в ванную. Пока он умывался, Петрицкий вкратце описал, как изменилась его жизнь после отъезда Вронского. Денег нет совсем. Отец сказал, что не даст и долги не заплатит. Портной грозится в суд подать, и еще один тоже. Командир полка сказал, что если скандалы не прекратятся, придется уйти из армии. Баронесса надоела хуже горькой редьки, особенно тем, что все время пытается дать денег. А есть одна, он ее Вронскому покажет, — чудо, прелесть, в восточном стиле, «genre рабыни Ребеки, понимаешь». С Беркошевым вчера тоже поругался, и тот хотел прислать секундантов, но, конечно, ничего не будет. В общем, все отлично и очень весело. И, не давая товарищу вникать в свои проблемы, Петрицкий начал рассказывать все интересные новости. Слушая знакомые рассказы Петрицкого в знакомой обстановке своей трехкомнатной квартиры, Вронский почувствовал приятное возвращение к привычной и беззаботной петербургской жизни.

— Не может быть! — закричал он, отпустив кран умывальника, которым обливал свою красную здоровую шею. — Не может быть! — закричал он, узнав, что Лора сошлась с Милеевым и бросила Фертингофа. — И он все такой же глупый и довольный? А Бузулуков что?

— Да быть не может! — заорал Вронский, отпуская кран у раковины, которой он только что окатил свою здоровенную красную шею. — Не может быть! — повторил он, услышав, что Лора закрутила с Милеевым и бросила Фертингофа. — И он так же туп и доволен? А Бузулуков что?

— О, с Бузулуковым вышла история – закачаешься! — Петрицкий аж подпрыгнул. — У него ж слабость – всякие приемы, он ни одного кремлевского не пропускает. Поперся на последний в новой форме. Ты видел новые нашивки? Крутые, легкие. Так вот, стоит он… Нет, ты слушай.

— Да слушаю я, — ответил Вронский, растираясь махровым полотенцем.

— Проходит мимо замминистра с каким-то иностранным послом, и, как назло, зашел у них разговор о новой форме. Замминистра и захотела показать, какая она… Видят, наш орел стоит. (Петрицкий изобразил, как он стоит, вытянувшись). Замминистра попросила дать ей посмотреть нашивку, а он не дает. Что такое? Ему мигают, кивают, брови хмурят. Дай! Не дает. В ступор впал. Представляешь?! Этот… как его… чуть ли не силой срывать… не дает! Вырвал, отдает замминистру. «Вот, новая», – говорит замминистра. Повернула нашивку, и, можешь себе представить, оттуда – бац! – груша, конфеты, полкило конфет! Он это набрал, голубчик!

Вронский расхохотался до слез. И потом еще долго, уже говоря о другом, давился своим здоровым смехом, сверкая крепкими ровными зубами, вспоминая про конфеты в нашивке.

Узнав все новости, Вронский с помощью денщика надел китель и поехал отметиться. После этого он собирался заехать к брату, к Бетси и сделать пару визитов, чтобы начать появляться в обществе, где он мог бы случайно встретить Каренину. Как обычно в Москве, он выехал из дома с намерением вернуться не раньше поздней ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

I.

В конце зимы в квартире Щербацких собрался консилиум, чтобы решить, что с Кити и что делать, чтобы восстановить ее слабеющие силы. Она болела, и с приближением весны ей становилось только хуже. Участковый терапевт прописывал ей то рыбий жир, то железо, то еще какую-то ерунду, но ничего не помогало. И поскольку он советовал с наступлением тепла уехать на воды, пригласили светило. Светило, еще не старый, весьма импозантный мужчина, потребовал осмотра пациентки. Он с особым удовольствием, казалось, подчеркивал, что девичья стыдливость – это пережиток прошлого и что нет ничего более естественного, чем когда еще не старый мужчина ощупывает молодую обнаженную девушку. Он считал это естественным, потому что делал это каждый день и при этом ничего не чувствовал и не думал, как ему казалось, дурного. Поэтому стыдливость в девушке он считал не только пережитком прошлого, но и личным оскорблением.