Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 27)

— Что, я хуже нее? — спросил Сережа.

— Для меня ты лучше всех на свете.

— Я знаю, — сказал Сережа, улыбаясь.

Анна едва успела выпить кофе, как доложили о приезде Ирины Львовны. Ирина Львовна была высокой, полной женщиной с нездоровым цветом лица и красивыми, задумчивыми темными глазами. Анна любила ее, но сегодня словно впервые увидела все ее недостатки.

— Ну что, мой друг, принесли мир? — спросила Ирина Львовна, только что войдя в комнату.

— Да, все это закончилось, но оказалось, что все это не так важно, как мы думали, — ответила Анна. — В целом, моя золовка слишком категорична.

Но Ирина Львовна, интересовавшаяся всем, что ее не касалось, имела привычку не слушать то, что ее действительно интересовало; она перебила Анну:

— Да, в мире много горя и зла, а я сегодня так измучена.

— А что случилось? — спросила Анна, стараясь сдержать улыбку.

— Я начинаю уставать от бесплодных попыток бороться за правду и иногда совсем теряю силы. Наш волонтерский центр (это была благотворительная организация, помогающая беженцам) сначала работал прекрасно, но с этими чиновниками ничего невозможно сделать, — добавила Ирина Львовна с насмешливой покорностью судьбе. — Они ухватились за идею, исказили ее и теперь обсуждают так мелко и ничтожно. Два-три человека, ваш муж в том числе, понимают всю важность этого дела, а остальные только мешают. Вчера мне пишет Володя из-за границы...

Володя был известный блогер, поддерживающий наших ребят на фронте, и Ирина Львовна рассказала содержание его письма.

Затем Ирина Львовна рассказала еще о неприятностях и интригах против гуманитарной помощи Донбассу и уехала торопливо, так как ей в этот день нужно было еще на заседание одного фонда и в комитет помощи семьям мобилизованных.

«Ведь все это было и раньше, но почему я не замечала этого раньше?» — подумала Анна. — Или она сегодня особенно раздражена? А ведь смешно: ее цель — добро, она волонтер, а она все злится, и у нее все враги, и все враги в борьбе за добро».

После Ирины Львовны приехала подруга, жена крупного чиновника, и рассказала все городские новости. В три часа она уехала, пообещав приехать к ужину. Алексей Петрович был на совещании в правительстве. Оставшись одна, Анна до обеда провела время с сыном (он обедал отдельно) и привела в порядок свои вещи, прочитала и ответила на сообщения и письма, накопившиеся на столе.

Чувство беспричинного стыда, которое она испытывала по дороге, и волнение совершенно исчезли. В привычной обстановке она снова почувствовала себя уверенной и безупречной.

Чувство неловкости, преследовавшее её по дороге, и тревога почти рассеялись. В привычной обстановке она снова ощущала уверенность и контроль над ситуацией.

Она с удивлением вспомнила вчерашнее состояние. "Что, собственно, произошло? Ничего особенного. Этот волонтёр сморозил глупость, которую легко пресечь, и я ответила как надо. Рассказывать об этом мужу ни к чему. Говорить об этом – значит, придавать значение пустяку". Она вспомнила, как когда-то рассказала мужу о знаках внимания, которые оказывал ей в Петербурге молодой сотрудник министерства, и как Алексей Петрович ответил, что, вращаясь в обществе, любая женщина может столкнуться с подобным, но он полностью доверяет её такту и никогда не опустится до ревности. "Значит, и сейчас не стоит говорить? Да, слава богу, и незачем", – решила она.

XXXIII.

Алексей Петрович вернулся из администрации в четыре часа, но, как это часто бывало, не сразу смог пройти к жене. Он задержался в кабинете, принимая посетителей и подписывая бумаги, принесённые помощником. К обеду (обычно у Карениных обедали трое гостей) приехали: дальняя родственница Алексея Петровича, начальник отдела с женой и молодой человек, которого рекомендовали Алексею Петровичу для работы в администрации. Анна вышла в гостиную, чтобы развлечь гостей. Ровно в пять часов, бронзовые часы "Пётр I" ещё не успели пробить пятый удар, как Алексей Петрович вышел в белой рубашке и пиджаке с двумя планками, так как сразу после обеда ему нужно было ехать на совещание. Каждая минута жизни Алексея Петровича была расписана и спланирована. Чтобы успевать делать всё, что ему предстояло каждый день, он придерживался строжайшей дисциплины. "Без спешки, но и без отдыха", – мог бы быть его девиз. Он вошёл в зал, поклонился всем и поспешно сел, улыбаясь жене.

– Да, закончилось моё уединение. Ты не поверишь, как неуютно (он сделал акцент на слове "неуютно") обедать одному.

— Да, закончился мой отпуск, — сказал Алексей, входя в столовую. — Ты не поверишь, как странно обедать одному.

За обедом он поговорил с женой о московских новостях, с легкой иронией расспрашивал о Степане Аркадьевиче, но в основном разговор шел о петербургских делах, о работе и общественной жизни. После обеда он уделил полчаса гостям и, снова с улыбкой пожав руку жене, уехал в свой офис. Анна в этот раз не поехала ни к княгине Бетси Тверской, которая, узнав о ее приезде, звала ее на вечер, ни в театр, где у нее была ложа. Главным образом потому, что платье, на которое она рассчитывала, еще не было готово. Вообще, занявшись после отъезда гостей своим гардеробом, Анна была очень раздражена. Перед поездкой в Москву она, обычно не тратившая много денег на одежду, отдала швее три платья на переделку. Нужно было так их изменить, чтобы они выглядели совершенно новыми, и они должны были быть готовы еще три дня назад. Оказалось, что два платья еще даже не начинали шить, а одно переделано совсем не так, как хотела Анна. Швея приехала объясняться, уверяя, что так будет лучше, и Анна так вспылила, что ей потом было стыдно вспоминать. Чтобы успокоиться, она пошла в детскую и весь вечер провела с сыном, сама уложила его спать, перекрестила и укрыла его одеялом. Она была рада, что никуда не поехала и так хорошо провела этот вечер. Ей было так легко и спокойно, так ясно она видела, что все, что ей казалось таким важным в поезде, было лишь обычным эпизодом светской жизни и что ей нечего стыдиться ни перед кем, ни перед собой. Анна села у камина с электронной книгой и ждала мужа. Ровно в половине десятого раздался звонок в дверь, и он вошел в комнату.

— Наконец-то ты! — сказала она, протягивая ему руку.

Он поцеловал ее руку и сел рядом.

— В целом, я вижу, что твоя поездка удалась, — сказал он ей.

— Да, очень, — ответила она и стала рассказывать ему все сначала: о своей попутчице, о приезде, о случае на вокзале. Потом рассказала о своих чувствах к брату и Долли.

— Я не думаю, что можно оправдать такое поведение, даже если это твой брат, — строго сказал Алексей Александрович.

Анна улыбнулась. Она знала, что он сказал это именно для того, чтобы показать, что родственные связи не помешают ему высказать свое искреннее мнение. Она знала эту черту своего мужа и любила ее.

— Я рад, что все хорошо закончилось и ты вернулась, — продолжал он. — Ну, что там говорят о поправках в закон, которые я провел в комитете?

Анна ничего не слышала об этих поправках, и ей стало стыдно, что она так легко забыла о том, что для него было так важно.

— Здесь, наоборот, это вызвало большой резонанс, — сказал он с довольной улыбкой.

Она видела, что Алексей Александрович хочет рассказать ей что-то приятное о своем успехе, и она вопросами подтолкнула его к рассказу. Он с той же довольной улыбкой рассказал о похвалах, которые он получил благодаря этим поправкам.

— Я был очень рад. Это доказывает, что у нас наконец-то начинает формироваться разумный и взвешенный взгляд на ситуацию.

Допив со сливками и печеньем свою вторую чашку чая, Алексей Александрович встал и пошел в свой кабинет.

— А ты никуда не выходила? Наверное, тебе было скучно? — сказал он.

— О, нет! — ответила она, вставая и провожая его через гостиную в кабинет. — Что ты сейчас читаешь? — спросила она.

– Да ладно тебе, – ответила Анна, поднимаясь следом и провожая его через гостиную в кабинет. – Что сейчас читаешь?

– Сейчас? – переспросил он. – Читаю… "Поэзию ада" Дюка де Лиля. Весьма примечательная вещь.

Анна улыбнулась, как улыбаются слабостям близких, и, взяв его под руку, проводила до двери кабинета. Она знала, что у него есть привычка, ставшая необходимостью, – читать по вечерам. Знала, что, несмотря на служебные обязанности, отнимающие почти всё время, он считает своим долгом следить за всем новым и значимым в интеллектуальной сфере. Ей было известно, что его по-настоящему интересуют книги о политике, философии и религии, а искусство ему чуждо. Но, несмотря на это, или, скорее, именно поэтому, Алексей Александрович не пропускал ничего, что вызывало шум в этой области, и считал своим долгом всё прочитать. В политике, философии и религии он сомневался и искал ответы, но в вопросах искусства и поэзии, особенно музыки, в которой совершенно не разбирался, у него были самые определенные и твердые мнения. Он любил рассуждать о Шекспире, Рафаэле, Бетховене, о значении новых направлений в поэзии и музыке, и все они были четко рассортированы в его голове.

– Ну, и Бог с тобой, – сказала она у двери кабинета, где уже были приготовлены абажур на лампе и графин воды у кресла. – А я напишу в Москву.

Он пожал ей руку и снова поцеловал.

"Всё-таки он хороший человек, честный, добрый и выдающийся в своей области, – подумала Анна, возвращаясь к себе, словно защищая его перед кем-то, кто обвинял его и говорил, что его нельзя любить. – Но что это у него уши так странно торчат? Или он подстригся?"