Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 31)

— У меня нет какого-то конкретного горя, — говорила она, немного успокоившись, — но ты можешь понять, что мне все стало противно, мерзко, грубо, и прежде всего я сама. Ты не представляешь, какие у меня отвратительные мысли обо всем.

— Да какие у тебя могут быть отвратительные мысли? — спросила Долли, слабо улыбаясь.

— Самые, самые мерзкие и грубые; не могу тебе сказать. Это не тоска, не скука, а гораздо хуже. Как будто все хорошее во мне спряталось, а осталось одно самое гадкое. Ну, как тебе объяснить? — продолжала она, видя недоумение в глазах сестры. — Папа сейчас начал говорить… мне кажется, он думает только о том, что мне нужно выйти замуж. Мама везет меня на какой-нибудь благотворительный вечер: мне кажется, что она только затем везет меня, чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня. Я знаю, что это неправда, но не могу отделаться от этих мыслей. Женихов этих так называемых я видеть не могу. Мне кажется, что они с меня мерку снимают. Раньше поехать куда-нибудь в вечернем платье для меня было просто удовольствием, я собой любовалась; теперь мне стыдно, неловко. Ну, что поделать! Врачи… Ну…

Кити замялась; она хотела сказать, что с тех пор, как с ней произошла эта перемена, Степан Аркадьевич стал ей невыносимо неприятен, и она не может видеть его без самых грубых и безобразных представлений.

— Ну да, все мне представляется в самом грубом, мерзком виде, — продолжала она. — Это моя болезнь. Может быть, это пройдет…

— А ты не думай об этом…

— Не могу. Только с детьми мне хорошо, только у тебя.

— Жаль, что ты не можешь бывать у меня чаще.

— Нет, я приеду. У меня была ветрянка, и я уговорю маму.

Кити настояла на своем и переехала к сестре. Вскоре в городе началась эпидемия гриппа, и она ухаживала за детьми. Обе сестры благополучно выходили всех шестерых, но здоровье Кити не улучшилось, и в конце зимы Щербацкие уехали на лечение в Европу.

IV.

Петербургская элита – это, по сути, один большой круг; все друг друга знают, ходят в гости. Но и в этом кругу есть свои подразделения. У Анны Аркадьевны Карениной были друзья и тесные связи в трех разных группах. Первая – служебная, официальная среда её мужа, состоящая из его коллег и подчиненных, самым причудливым образом связанных и разъединенных карьерными обстоятельствами. Анне теперь с трудом вспоминалось то почти религиозное уважение, которое она испытывала к этим людям поначалу. Теперь она знала их всех, как знают друг друга в провинциальном городке; знала, у кого какие привычки и слабости, у кого какие проблемы; знала их отношения друг к другу и к начальству, кто за кого держится, кто с кем в чем сходится и расходится. Но этот мир чиновничьих, мужских интересов никогда, несмотря на увещевания Ирины Павловны, не мог её заинтересовать, и она старалась его избегать.

Второй, близкий Анне круг – тот, благодаря которому Алексей Александрович сделал карьеру. Центром этой группы была Ирина Павловна. Это был кружок пожилых, не очень привлекательных, добродетельных и набожных женщин и умных, образованных, честолюбивых мужчин. Один из этих мужчин называл его "совестью петербургского общества". Алексей Александрович очень ценил эту среду, и Анна, умевшая находить общий язык со всеми, поначалу нашла себе друзей и здесь. Но теперь, по возвращении из Москвы, этот круг стал ей невыносим. Ей казалось, что и она, и все они притворяются, и ей стало так скучно и неловко в этом обществе, что она старалась как можно реже бывать у Ирины Павловны.

Третий круг, где у неё были связи, – это, собственно, свет: вечеринки, приемы, модные наряды, мир, который одной рукой держится за власть, чтобы не опуститься до полусвета, который, как считали члены этого круга, они презирали, но вкусы у них были не только схожие, но и одинаковые. Связь с этим кругом поддерживалась через Ксению Тверскую, жену её двоюродного брата, у которой был очень высокий доход и которая с самого появления Анны в Петербурге особенно полюбила её, оказывала знаки внимания и втягивала в свой круг, посмеиваясь над кругом Ирины Павловны.

– Когда я стану старой и некрасивой, я стану такой же, – говорила Ксения, – но для тебя, молодой, красивой женщины, ещё рано в эту богадельню.

Анна поначалу избегала света Ксении Тверской, так как он требовал расходов, превышавших её возможности, да и по душе ей был первый круг; но после поездки в Москву всё изменилось. Она избегала своих "высоконравственных" друзей и ездила в свет. Там она встречала Вронского и испытывала волнующую радость при этих встречах. Особенно часто она видела Вронского у Ксении, которая была урожденной Вронской и приходилась ему родственницей. Вронский был везде, где только мог встретить Анну, и говорил ей, когда мог, о своей любви. Она не давала ему никакого повода, но каждый раз, когда она встречалась с ним, в душе её вспыхивало то самое чувство оживления, которое охватило её в тот день в поезде, когда она впервые увидела его. Она чувствовала, что при виде его радость светится в её глазах и трогает её губы в улыбке, и она не могла скрыть это выражение радости.

Анна поначалу старалась избегать тусовки вокруг княгини Тверской, понимая, что это требует затрат, ей не по карману, да и по душе ей был более скромный круг. Но после поездки в Москву все изменилось. Она стала избегать своих прежних подруг и все чаще появлялась в высшем обществе. Там она встречала Вронского и каждый раз испытывала волнующее чувство радости. Особенно часто она видела его у Бетси, урожденной Вронской, его двоюродной сестры. Вронский был везде, где только мог встретить Анну, и при любой возможности говорил ей о своей любви. Она не давала ему никаких поводов, но каждый раз, когда она видела его, в душе ее вспыхивало то самое чувство, которое она испытала в поезде, когда впервые его увидела. Она чувствовала, что при виде его радость светится в ее глазах и трогает ее губы улыбкой, и она не могла скрыть это выражение.

Поначалу Анна искренне верила, что недовольна его настойчивым вниманием. Но вскоре, вернувшись из Москвы и приехав на вечеринку, где она надеялась его увидеть, а его там не оказалось, она с грустью осознала, что обманывала себя. Что это внимание не только не неприятно ей, но и стало главным интересом в ее жизни.

Знаменитая певица пела во второй раз, и весь бомонд был в театре. Увидев из своего кресла в первом ряду кузину, Вронский, не дожидаясь антракта, прошел к ней в ложу.

— Почему ты не приехал на ужин? — спросила она. — Удивляюсь этой интуиции влюбленных, — добавила она с улыбкой, так, чтобы слышал только он. — Она не была. Но приезжай после оперы.

Вронский вопросительно посмотрел на нее. Она слегка наклонила голову. Он улыбкой поблагодарил ее и сел рядом с ней.

— А как я вспоминаю твои насмешки! — продолжала княгиня Бетси, находившая особое удовольствие в наблюдении за развитием этой страсти. — Куда все делось? Ты попался, мой дорогой.

— Я только этого и хочу, чтобы попасться, — ответил Вронский со своей спокойной, добродушной улыбкой. — Если я и жалуюсь, то только на то, что недостаточно попался, если честно. Я начинаю терять надежду.

— На что ты можешь надеяться? — спросила Бетси, слегка задетая за свою подругу. — Entendons nous...

Но в ее глазах плясали огоньки, говорящие, что она прекрасно понимает, на что он может надеяться, так же, как и он сам.

— Ни на что, — смеясь и демонстрируя свои ровные зубы, сказал Вронский. — Виноват, — добавил он, взяв из ее руки бинокль и принявшись разглядывать через ее обнаженное плечо противоположный ряд лож. — Боюсь, что становлюсь смешным.

Он прекрасно знал, что в глазах Бетси и всего светского общества он не рискует выглядеть смешным. Он знал, что в глазах этих людей роль несчастного влюбленного в свободную девушку может быть смешной, но роль человека, преследующего замужнюю женщину и во что бы то ни стало стремящегося вовлечь ее в измену, эта роль имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешной. Поэтому он с гордой и веселой улыбкой, игравшей под его усами, опустил бинокль и посмотрел на кузину.

— Так почему ты не приехал на ужин? — спросила она, любуясь им.

— Это долгая история. Я был занят, и чем? Даю тебе сто к одному, тысячу к одному... не угадаешь. Я мирил мужа с обидчиком его жены. Да, правда!

— И помирил?

— Почти.

— Ты должен мне это рассказать, — сказала она, вставая. — Приходи в антракте.

— Не могу, я еду во Французский театр.

– Не могу, я в "Гоголь-центр" еду.

– На премьеру? – с ужасом спросила Бетси, которая ни за что бы не отличила постановку Серебренникова от любого стендапа.

– Что поделать? У меня там встреча, как раз по моему волонтерскому проекту.

– Блаженны миротворцы, ибо они нарекутся сынами Божиими, – сказала Бетси, вспоминая что-то подобное, слышанное ею от кого-то. – Ладно, садись, рассказывай, что там у тебя?

И она снова села.

V.

– Это немного нескромно, но так забавно, что ужасно хочется рассказать, – сказал Вронский, глядя на нее смеющимися глазами. – Фамилии называть не буду.

– Но я буду угадывать, так интереснее.

– Слушай: едут два веселых молодых человека...

– Разумеется, контрактники из вашей части?

– Я не говорю контрактники, просто два похмельных молодых человека...