Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 25)

Герой романа уже был близок к своему "европейскому счастью" – прибыльной должности и большому дому, и Анне хотелось вместе с ним наслаждаться этой жизнью, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно, и что ей самой стыдно за это желание. Но почему стыдно? "Почему мне стыдно?" – спросила она себя с удивлением. Она отложила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжав в руках электронную книгу. Ничего стыдного не было. Она перебрала все свои воспоминания о Москве. Все были хорошими, приятными. Вспомнила вечеринку, вспомнила взгляд одного офицера, вспомнила все свои встречи с ним: ничего стыдного. Но вместе с тем чувство стыда усиливалось, как будто какой-то внутренний голос именно сейчас, когда она вспомнила об офицере, говорил ей: "Тепло, очень тепло, горячо". "Ну и что? – сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле. – Что это значит? Неужели между мной и этим молодым человеком могут быть какие-то другие отношения, кроме приятельских?" Она презрительно усмехнулась и снова взялась за книгу, но уже не могла сосредоточиться на чтении. Она провела пальцем по экрану, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть не засмеялась от радости, внезапно охватившей её. Она чувствовала, что нервы её натянуты, как струны. Ей казалось, что глаза её раскрываются всё шире и шире, что пальцы на руках и ногах нервно двигаются, что внутри что-то давит на грудь, и что все образы и звуки в этом полумраке поражают её своей яркостью. Её постоянно мучили сомнения: вперёд ли едет поезд, или назад, или вовсе стоит на месте? Аннушка ли сидит рядом с ней, или незнакомая женщина? "Что там, на столике, куртка или какое-то животное? И кто я сама здесь? Я или кто-то другой?" Ей было страшно отдаваться этому состоянию забытья. Но что-то влекло её туда, и она могла по своей воле отдаваться этому чувству или сдерживать его. Она встала, чтобы прийти в себя, откинула плед и сняла тёплую кофту. На мгновение она опомнилась и поняла, что вошедший худой мужчина в длинной куртке без пуговицы – это истопник, что он смотрит на термометр, что ветер и снег ворвались за ним в вагон; но потом опять всё смешалось... Мужчина принялся ковырять что-то в стене, старушка стала вытягивать ноги во всю длину вагона и заполнила его чёрным дымом; потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто кого-то раздирали на части; потом красный свет ослепил глаза, и потом всё закрылось стеной. Анна почувствовала, что проваливается в бездну. Но всё это было не страшно, а весело. Голос проводника, закутанного в форму, прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась; она поняла, что подъехали к станции, и это был проводник. Она попросила Аннушку подать ей снятую кофту и платок, надела их и направилась к выходу.

Героиня романа уже почти достигла своего английского счастья – титула и поместья, и Алина мечтала поехать туда вместе с ним. Но вдруг ее пронзило чувство стыда, как будто ей должно быть стыдно за что-то, и ему тоже. Но за что? "За что мне должно быть стыдно?" – спросила она себя с обиженным удивлением. Она отложила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжимая в руках стилус. Ничего постыдного не было. Она перебрала все свои московские воспоминания. Все были хорошие, приятные. Вспомнила вечеринку, вспомнила Кирилла и его влюбленный, покорный взгляд, вспомнила все их переписки и встречи: ничего постыдного. Но вместе с тем, именно в этих воспоминаниях чувство стыда усиливалось, словно какой-то внутренний голос шептал ей, когда она вспоминала о Кирилле: "Горячо, очень горячо, обжигает". "Ну и что? – сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле. – Что это значит? Неужели я боюсь взглянуть правде в глаза? Неужели между мной и этим молодым добровольцем могут быть какие-то другие отношения, кроме дружеских?" Она презрительно усмехнулась и снова взялась за книгу, но уже не могла сосредоточиться на чтении. Она провела стилусом по экрану планшета, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть не рассмеялась вслух от радости, внезапно охватившей ее. Она чувствовала, что нервы ее натянуты, как струны, на какие-то невидимые колки. Ей казалось, что глаза ее раскрываются все шире, что пальцы на руках и ногах нервно подергиваются, что внутри что-то сжимает дыхание и что все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке кажутся необычайно яркими. Ее то и дело терзали сомнения: едет ли автобус вперед или назад, или стоит на месте. Аня ли сидит рядом с ней или незнакомая женщина? "Что там, на ручке кресла, куртка или зверь? И кто я здесь? Я сама или кто-то другой?" Ей было страшно отдаваться этому забытью. Но что-то влекло ее туда, и она могла по своему желанию погружаться в него и сопротивляться ему. Она встала, чтобы прийти в себя, откинула плед и сняла теплую кофту. На мгновение она очнулась и поняла, что вошедший худой мужчина в длинной куртке без пуговицы – водитель, что он смотрит на датчик температуры, что ветер и снег ворвались за ним в салон. Но потом все снова смешалось... Мужчина с длинной спиной принялся ковырять что-то в обшивке салона, старушка вытянула ноги во всю длину и наполнила салон черным облаком пыли, потом что-то страшно заскрипело и застучало, словно кого-то разрывали на части, потом красный свет фар ослепил глаза, и все закрылось стеной. Алина почувствовала, что падает в пропасть. Но это было не страшно, а весело. Голос человека, закутанного в шарф и засыпанного снегом, прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась: они подъехали к блокпосту, и это был военный. Она попросила Аню подать ей снятую кофту и платок, надела их и направилась к двери.

– Выходите? – спросила Аня.

– Да, нужно подышать. Здесь очень душно.

— Да, надо проветриться. Тут душно.

Она приоткрыла дверь купе. Порыв ветра с мокрым снегом тут же попытался ворваться внутрь, словно споря с ней за пространство. Ей стало как-то весело от этого напора. Она распахнула дверь шире и вышла на площадку вагона. Ветер, казалось, только и ждал ее, радостно засвистел в ушах, но она ухватилась рукой за холодный поручень и, придерживая подол куртки, спустилась на перрон и обошла вагон. На площадке ветер был сильный, но за вагоном образовался небольшой затишек. С наслаждением она вдохнула полной грудью морозный воздух, оглядывая освещенную станцию.

XXX.

Страшная метель бушевала между вагонами, завывая на столбах вдоль путей. Вагоны, столбы, люди – все вокруг было запорошено снегом. На мгновение буря стихала, но потом обрушивалась с новой силой, казалось, невозможно устоять. Несмотря на непогоду, по перрону бегали люди, оживленно переговариваясь, скрипя подошвами по доскам, открывая и закрывая двери вагонов. Чья-то согнутая тень промелькнула у ее ног, послышался стук молотка по металлу. "Депешу давай!" – раздался сердитый голос из бушующей темноты. "Сюда, пожалуйста! Двадцать восьмой вагон!" – кричали другие голоса, мимо пробегали укутанные в шарфы люди. Какие-то двое военных с огоньками сигарет во рту прошли совсем близко. Она снова вздохнула, пытаясь надышаться, и уже вытащила руку из кармана, чтобы взяться за поручень и вернуться в вагон, когда рядом с ней возник силуэт в военной форме, заслонив собой колеблющийся свет фонаря. Она обернулась и сразу узнала Вронского. Приложив руку к козырьку, он наклонился к ней и спросил, не нужна ли ей помощь, не может ли он чем-нибудь помочь. Она долго молча смотрела на него и, несмотря на полумрак, видела, или ей казалось, что видела, то самое выражение восхищения, которое так поразило ее вчера. Не раз она говорила себе в последние дни, да и сейчас повторяла, что Вронский – всего лишь один из сотен одинаковых молодых людей, которых можно встретить повсюду, что она не позволит себе даже думать о нем. Но сейчас, в первое мгновение встречи, ее охватило чувство радостной гордости. Ей не нужно было спрашивать, зачем он здесь. Она знала это так же наверняка, как если бы он сам сказал, что приехал, чтобы быть рядом с ней.

— Я не знала, что вы здесь. Зачем вы здесь? — спросила она, опуская руку, которой уже коснулась поручня. Неудержимая радость и оживление сияли на ее лице.

— Зачем я здесь? — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Вы знаете, я здесь, чтобы быть рядом с вами, — сказал он, — я не могу иначе.

И в этот момент, словно преодолев все препятствия, ветер обрушил снег с крыш вагонов, затрепал оторванным куском железа, и впереди жалобно и мрачно взревел гудок тепловоза. Весь ужас метели показался ей еще более прекрасным. Он сказал то, чего желала ее душа, но чего боялся ее разум. Она молчала, и он видел борьбу на ее лице.

— Простите меня, если вам неприятно то, что я сказал, — произнес он покорно.

Он говорил учтиво, почтительно, но так твердо и настойчиво, что она долго не могла ответить.

— Это неправильно, то, что вы говорите, и я прошу вас, если вы порядочный человек, забудьте то, что вы сказали, как и я постараюсь забыть, — наконец ответила она.

— Ни одного вашего слова, ни одного вашего движения я не забуду никогда и не смогу…

— Ни одного твоего слова, ни одного жеста я никогда не забуду, да и не смогу…

— Хватит, хватит! — воскликнула она, безуспешно пытаясь придать лицу строгое выражение, в которое он так жадно вглядывался. Схватившись за холодный поручень, она поднялась по ступенькам и быстро вошла в тамбур вагона. Но там она остановилась, прокручивая в голове произошедшее. Не вспоминая ни своих, ни его слов, она нутром чувствовала, что этот короткий разговор страшно их сблизил; и это ее одновременно пугало и радовало. Постояв несколько секунд, она вошла в вагон и села на свое место. То напряжение, которое мучило ее вначале, не только вернулось, но и усилилось, достигнув такой степени, что она боялась, как бы в ней не лопнуло что-то слишком натянутое. Она не сомкнула глаз всю ночь. Но в этом напряжении и грезах, наполнявших ее воображение, не было ничего неприятного или мрачного; напротив, было что-то радостное, жгучее и волнующее. Под утро Анна задремала, сидя в кресле, и когда проснулась, уже рассвело, и поезд прибывал в Санкт-Петербург. Тут же мысли о доме, о муже, о сыне и заботы предстоящего дня и следующих дней обступили ее.