Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 24)

XXVIII.

После бала, рано утром, Анна Аркадьевна отправила мужу сообщение о своем выезде из Москвы в тот же день.

– Нет, мне надо, надо ехать, – объясняла она невестке перемену своего решения таким тоном, будто вспомнила столько дел, что не перечислить, – нет, уж лучше сегодня!

Степан Аркадьич не обедал дома, но обещал приехать проводить сестру в семь часов вечера.

Степан Аркадьевич обещал заскочить вечером, проводить сестру на вокзал, около семи.

Кити тоже не приехала, прислала сообщение, что мигрень. Долли и Анна обедали с детьми и гувернанткой. То ли дети такие переменчивые, то ли почувствовали, что Анна сегодня совсем другая, не такая, как в тот день, когда она им так понравилась, – как будто она уже не с ними, не вовлечена в их игры. В общем, они вдруг потеряли интерес к тете, и их совершенно не волновал ее отъезд. Анна все утро занималась сборами. Писала короткие сообщения московским подругам, разбирала счета, укладывала вещи. Долли заметила, что она не в самом спокойном расположении духа, а в той тревожной суете, которая знакома самой Долли и которая обычно возникает не просто так, а часто скрывает недовольство собой. После обеда Анна ушла переодеваться в свою комнату, и Долли пошла за ней.

– Ты сегодня какая-то странная, – сказала Долли.

– Я? Тебе кажется? Я не странная, просто... дурное настроение. Бывает. Все время хочется плакать. Глупо, конечно, но это пройдет, – быстро проговорила Анна и наклонила покрасневшее лицо к косметичке, куда складывала ночной чепчик и батистовые платочки. Глаза ее особенно блестели, и в них дрожали слезы. – Так не хотелось уезжать из Питера, а теперь отсюда не хочется.

– Ты приехала сюда и сделала доброе дело, – сказала Долли, внимательно наблюдая за ней.

Анна посмотрела на нее мокрыми от слез глазами.

– Не говори так, Долли. Я ничего не сделала и не могла сделать. Мне иногда кажется, что люди сговорились меня идеализировать. Что я сделала? Что могла сделать? У тебя просто хватило любви в сердце, чтобы простить...

– Без тебя, Бог знает, что было бы! Какая ты счастливая, Анна! – сказала Долли. – У тебя все в душе ясно и хорошо.

– У каждого свои тараканы в голове.

– Какие у тебя тараканы? У тебя все так понятно.

– Есть! – вдруг сказала Анна, и неожиданно после слез хитрая, смешливая улыбка тронула ее губы.

– Ну, значит, они у тебя забавные, а не мрачные, – улыбаясь, сказала Долли.

– Нет, мрачные. Знаешь, почему я уезжаю сегодня, а не завтра? Хочу тебе кое-что признаться, это меня тяготит, – сказала Анна, решительно откидываясь на спинку кресла и глядя прямо в глаза Долли.

И, к своему удивлению, Долли увидела, что Анна покраснела до ушей, до темных локонов на шее.

– Да, – продолжала Анна. – Знаешь, почему Кити не приехала обедать? Она ревнует меня. Я испортила... я стала причиной того, что тот вечер был для нее мучением, а не радостью. Но, честно, честно, я не виновата, или виновата чуть-чуть, – сказала она тонким голосом, растягивая слово "чуть-чуть".

– Ой, как ты сейчас похожа на Стиву! – смеясь, сказала Долли.

Анна обиделась.

– О нет, о нет! Я не Стива, – сказала она, нахмурившись. – Я говорю тебе это, потому что я ни на минуту не позволяю себе даже усомниться в себе, – сказала Анна.

Но в тот момент, когда она произносила эти слова, она чувствовала, что они несправедливы; она не только сомневалась в себе, она чувствовала волнение при мысли о Вронском и уезжала раньше, чем планировала, только для того, чтобы больше с ним не встречаться.

– Да, Стива мне говорил, что ты с ним танцевала мазурку и что он...

– Ты не представляешь, как это нелепо вышло. Я просто хотела помочь, а получилось совсем другое. Может быть, против моей воли...

Она покраснела и замолчала.

– О, они это сразу чувствуют! – сказала Долли.

— Ох, они это сейчас чувствуют! — сказала Дарья Александровна.

— Но я бы просто умерла от стыда, если бы там что-то серьезное с его стороны было, — перебила её Анна. — И я уверена, это всё забудется, и Кира перестанет меня ненавидеть.

— Знаешь, Аня, если честно, я не очень-то и хотела бы для Киры этого брака. И лучше, если всё так и закончится, если этот Вронский мог в тебя влюбиться за один вечер.

— Ах, Господи, это было бы так глупо! — сказала Анна, и опять краска удовольствия залила её лицо, когда она услышала свои мысли, произнесенные вслух. — И вот, я уезжаю, нажив себе врага в лице Киры, которую я так полюбила. Ах, какая она милая! Но ты же всё уладишь, Даша? Правда?

Дарья Александровна едва сдерживала улыбку. Она любила Анну, но ей было приятно видеть, что и у неё есть свои слабости.

— Врага? Ну что ты такое говоришь.

— Я так бы хотела, чтобы вы все меня любили, как я вас люблю; а теперь я ещё больше вас полюбила, — сказала она со слезами на глазах. — Ах, какая же я сегодня дурочка!

Она промокнула лицо салфеткой и стала одеваться.

Уже перед самым отъездом приехал запоздавший Степан Аркадьевич, с красным, довольным лицом и запахом дорогого коньяка и сигары.

Чувствительность Анны передалась и Дарье Александровне, и, когда она в последний раз обняла золовку, она прошептала:

— Помни, Аня: то, что ты для меня сделала, я никогда не забуду. И помни, что я любила и всегда буду любить тебя, как лучшую подругу!

— Я не понимаю, за что, — проговорила Анна, целуя её и скрывая слезы.

— Ты меня поняла и понимаешь. Прощай, моя дорогая!

XXIX.

«Ну, всё закончилось, и слава Богу!» — была первая мысль, пришедшая Анне Аркадьевне, когда она в последний раз попрощалась с братом, который до третьего звонка стоял у двери вагона. Она села на своё место рядом с Анютой и огляделась в полумраке купе. «Слава Богу, завтра увижу Серёжу и Алексея Александровича, и моя жизнь, хорошая и привычная, вернется в прежнее русло».

«Ну, слава богу, всё закончилось!» – подумала Анна Аркадьевна, когда брат наконец отошёл от вагона после третьего звонка. Она села на своё место рядом с Аннушкой и огляделась в полумраке купе. «Завтра увижу Серёжу и Алексея Александровича, и жизнь вернётся в привычное русло».

С той же сосредоточенностью, что и весь день, Анна принялась устраиваться в дорогу. Быстрыми, ловкими движениями она открыла и закрыла свою красную сумочку, достала подушку, положила на колени, аккуратно укутала ноги пледом и откинулась на спинку. Пожилая женщина на верхней полке уже готовилась ко сну. Две другие пассажирки переговаривались с ней, а полная старушка кутала ноги и ворчала на отопление. Анна ответила им парой фраз, но, не увидев интереса к беседе, попросила Аннушку достать из сумки небольшой фонарик. Прикрепив его к столику, она достала из сумочки нож для бумаги и современный детектив.

Поначалу чтение не шло. Сначала мешала суета и ходьба по вагону. Потом, когда поезд тронулся, невозможно было не прислушиваться к стуку колёс. Затем внимание отвлекали снег, летящий в окно, и вид закутанного в бушлат проводника, промелькнувшего за окном. Разговоры о сильной метели за бортом тоже не способствовали сосредоточенности.

Но постепенно всё вошло в свою колею: та же тряска и стук, тот же снег за окном, те же перепады температуры от жара к холоду и обратно, те же лица в полумраке и приглушённые голоса. Анна начала читать и понимать прочитанное. Аннушка уже дремала, держа красную сумочку на коленях своими широкими руками в перчатках, на одной из которых виднелась дырка.

Анна Аркадьевна читала и понимала, но чтение не приносило удовольствия. Ей не хотелось следить за жизнью вымышленных персонажей. Ей самой хотелось жить. Читала ли она о том, как героиня ухаживает за раненым бойцом в госпитале, ей хотелось самой быть там, помогать, поддерживать. Читала ли она о том, как волонтёр собирает помощь для беженцев, ей хотелось самой организовывать сборы и отправлять гуманитарные конвои. Читала ли она о том, как девушка-оператор дрона корректирует огонь артиллерии, ей хотелось самой управлять беспилотником и защищать свою землю. Но делать было нечего, и она, перебирая в руках гладкий нож для бумаги, заставляла себя читать дальше.

Анна, с той же тревогой, что преследовала её весь день, с нарочитой собранностью готовилась к поездке. Быстро и ловко открыла и закрыла свою сумку, достала небольшую подушку, положила на колени, аккуратно укутала ноги пледом и села, стараясь выглядеть спокойной. Соседка по купе уже устраивалась спать. Две другие женщины что-то говорили ей, а полная пожилая дама ворчала о холоде в вагоне, кутая ноги. Анна ответила им парой фраз, но, не желая вступать в долгий разговор, попросила Аннушку достать из сумки пауэрбанк с фонариком, прикрепила его к столику и достала из сумки электронную книгу.

Поначалу читать не получалось. Сначала мешали шум и суета, потом, когда поезд тронулся, она невольно прислушивалась к стуку колёс. Затем внимание отвлекали снег, бьющий в окно и налипающий на стекло, и силуэт проводника в форме, проходящего по коридору. Разговоры о сильной метели за окном тоже не способствовали чтению. Но постепенно всё вошло в привычную колею: та же тряска, тот же снег за окном, те же перепады температуры от жара к холоду и обратно, те же лица в полумраке и те же голоса. Анна начала читать и понимать смысл текста. Аннушка уже дремала, держа сумку на коленях своими широкими руками в перчатках, на одной из которых была дырка. Анна читала, но ей было неприятно следить за жизнью вымышленных персонажей. Ей слишком хотелось жить самой. Читала ли она о том, как героиня ухаживает за больным, ей хотелось самой ходить неслышными шагами по палате; читала ли она о том, как депутат произносит речь, ей хотелось говорить эту речь самой; читала ли она о том, как девушка на квадроцикле гоняет по бездорожью, удивляя всех своей смелостью, ей хотелось делать это самой. Но делать было нечего, и она, перебирая пальцами гладкий корпус электронной книги, заставляла себя читать дальше.