Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 18)

После обеда, когда Долли вышла в свою комнату, Анна быстро встала и подошла к брату, который закуривал сигару.

— Стива, — сказала она ему, весело подмигивая, крестя его и указывая на дверь глазами. — Иди, и да поможет тебе Бог.

Он бросил сигару, поняв её, и скрылся за дверью.

Он затушил сигару в пепельнице, всё поняв, и вышел из комнаты.

Когда Степан Аркадьевич ушёл, Анна вернулась на диван к детям. То ли дети чувствовали её расположение, то ли сами были очарованы ею, но старшие, а за ними и младшие, облепили новую тётю ещё до обеда. Они придумали игру: сидеть как можно ближе, касаться её, держать за руку, целовать, трогать кольцо или край платья.

– Ну, как мы раньше сидели, – сказала Анна, устраиваясь на своё место.

Гриша тут же прижался головой к её платью, сияя от гордости и счастья.

– Так когда же вечеринка? – спросила она у Кити.

– На следующей неделе, и отличная вечеринка. Одна из тех, где всегда весело.

– Бывают такие, где всегда весело? – с нежной усмешкой спросила Анна.

– Странно, но да. У Бобрищевых всегда весело, у Никитиных тоже, а у Межковых – тоска. Разве ты не замечала?

– Нет, милая, для меня больше нет таких вечеринок, где весело, – сказала Анна, и Кити увидела в её глазах какую-то тайну. – Для меня есть те, на которых менее тяжело и скучно…

– Как тебе может быть скучно на вечеринке?

– А почему не может? – спросила Анна.

Кити поняла, что Анна знает, что она ответит.

– Потому что ты всегда лучше всех.

Анна покраснела и сказала:

– Во-первых, не всегда, а во-вторых, если бы и так, зачем мне это?

– Ты поедешь на эту вечеринку? – спросила Кити.

– Думаю, придётся. Вот, возьми, – сказала она Тане, снимая кольцо со своего тонкого пальца.

– Я буду очень рада, если ты приедешь. Мне бы так хотелось увидеть тебя там.

– По крайней мере, если придётся ехать, буду утешаться мыслью, что это доставит тебе удовольствие… Гриша, не дёргай, пожалуйста, они и так все растрепались, – сказала она, поправляя прядь волос, с которой играл Гриша.

– Я представляю тебя на вечеринке в лиловом.

– Почему непременно в лиловом? – улыбаясь, спросила Анна. – Ну, дети, идите, идите. Слышите? Мисс Гуль зовёт пить чай, – сказала она, отрывая от себя детей и отправляя их в столовую.

– А я знаю, почему ты зовёшь меня на вечеринку. Ты многого ждёшь от неё, и тебе хочется, чтобы все были там, все участвовали.

– Откуда ты знаешь? Да.

– О, как прекрасно твоё время, – продолжала Анна. – Помню и знаю этот голубой туман, как на горах в Швейцарии. Этот туман, который покрывает всё в то время, когда вот-вот закончится детство, и из этого огромного, счастливого круга делается путь всё уже и уже, и весело, и жутко входить в эту анфиладу, хотя она кажется светлой и прекрасной… Кто не проходил через это?

Кити молча улыбалась. «Как же она прошла через это? Как бы я хотела узнать всю её историю», – подумала Кити, вспоминая не слишком привлекательного Алексея Александровича, её мужа.

– Я кое-что знаю. Стива мне рассказывал, и я поздравляю тебя, он мне очень нравится, – продолжала Анна. – Я встретила Вронского на вокзале.

– Ах, он был там? – спросила Кити, покраснев. – Что же Стива тебе рассказал?

– Стива мне всё выболтал. И я была бы очень рада.

— Сти́ва мне всё вы́болтал. Я бы́ла бы о́чень ра́да.

— Я вчера́ е́хала с ма́терью Вро́нского, — продолжа́ла она́, — и ма́ть без у́молку говори́ла мне о нём; э́то её люби́мчик; я зна́ю, как ма́тери пристра́стны, но...

— Что ж ма́ть расска́зывала вам?

— Ах, мно́го! И я зна́ю, что он её люби́мец, но всё-таки ви́дно, что э́то ры́царь... Ну, наприме́р, она́ расска́зывала, что он хоте́л отда́ть всё состоя́ние бра́ту, что он в де́тстве ещё что́-то необыкнове́нное сде́лал, спа́с де́вушку из-под обстре́ла. Сло́вом, геро́й, — сказа́ла А́нна, улыба́ясь и вспоми́ная про те два́дца́ть ты́сяч, что он дал на ну́жды бе́женцев.

Но она́ не расска́зала про э́ти два́дцать ты́сяч. Почему́-то ей неприя́тно бы́ло вспомина́ть об э́том. Она́ чу́вствовала, что в э́том бы́ло что́-то каса́ющееся её и тако́е, чего́ не до́лжно бы́ло быть.

— Она́ о́чень проси́ла меня́ пое́хать к ней, — продолжа́ла А́нна, — и я ра́да пови́дать стару́шку и за́втра пое́ду к ней. О́чень ми́ло с её стороны́. Одна́ко, сла́ва Бо́гу, Сти́ва до́лго остаётся у До́лли в кабине́те, — приба́вила А́нна, меня́я разгово́р и встава́я, как показа́лось Ки́ти, чем-то недово́льная.

— Нет, я пе́рвый! Нет, я! — крича́ли де́ти, зако́нчив чай и выбега́я к тёте А́нне.

— Все вме́сте! — сказа́ла А́нна и, смея́сь, побежа́ла им навстре́чу и обняла́ и повали́ла всю э́ту ку́чу копоша́щихся и визжа́щих от восто́рга дете́й.

XXI.

К ча́ю больши́х До́лли вы́шла из свое́й ко́мнаты. Степа́н Арка́дьич не выходи́л. Он, до́лжно быть, вы́шел из ко́мнаты жены́ за́дним хо́дом.

— Я бою́сь, что тебе́ хо́лодно бу́дет наве́рху, — заме́тила До́лли, обраща́ясь к А́нне, — мне хо́чется перевести́ тебя́ вниз, и мы бли́же бу́дем.

— Ах, уж, пожа́луйста, обо мне́ не забо́тьтесь, — отвеча́ла А́нна, вгля́дываясь в лицо́ До́лли и стара́ясь поня́ть, бы́ло и́ли не́ бы́ло примире́ния.

— Тебе́ све́тло бу́дет здесь, — отвеча́ла неве́стка.

— Я тебе́ говорю́, что я сплю́ везде́ и всегда́ как суро́к.

— О чём э́то? — спроси́л Степа́н Арка́дьич, выхо́дя из кабине́та и обраща́ясь к жене́.

По то́ну его́ и Ки́ти и А́нна сра́зу поняли́, что примире́ние состоя́лось.

— Я А́нну хочу́ перевести́ вниз, но на́до жалюзи́ переве́сить. Никто́ не суме́ет сде́лать, на́до самой, — отвеча́ла До́лли, обраща́ясь к нему́.

«Бог зна́ет, вполне́ ли помири́лись?» поду́мала А́нна, услы́шав её тон, холо́дный и споко́йный.

— Ах, по́лно, До́лли, всё де́лать тру́дности, — сказа́л муж. — Ну, хо́чешь, я всё сде́лаю...

«Да, до́лжно быть, помири́лись», поду́мала А́нна.

— Зна́ю, как ты всё сде́лаешь, — отвеча́ла До́лли, — ска́жешь слесарю́ сде́лать то, чего́ нельзя́ сде́лать, а сам уе́дешь, а он всё перепу́тает, — и привы́чная насме́шливая улы́бка морщи́ла концы́ губ До́лли, когда́ она́ говори́ла э́то.

«По́лное, по́лное примире́нье, по́лное, — поду́мала А́нна, — сла́ва Бо́гу!» — и, ра́дуясь тому́, что она́ бы́ла причи́ной э́того, она́ подошла́ к До́лли и поцелова́ла её.

— Совсе́м нет, отчего́ ты так презира́ешь нас со слесаря́ми? — сказа́л Степа́н Арка́дьич, улыба́ясь чуть заме́тно и обраща́ясь к жене́.

Весь ве́чер, как всегда́, До́лли бы́ла сле́гка насме́шлива по отноше́нию к му́жу, а Степа́н Арка́дьич дово́лен и ве́сел, но насто́лько, что́бы не показа́ть, что он, бу́дучи прощён, забы́л свою́ вину́.

В полови́не деся́того осо́бенно ра́достная и прия́тная вече́рняя семе́йная бесе́да за ча́йным столо́м у Обло́нских бы́ла нару́шена са́мым, по-ви́димому, просты́м собы́тием, но э́то просто́е собы́тие почему́-то всем показа́лось стра́нным. Разговори́вшись об о́бщих ки́евских знако́мых, А́нна бы́стро вста́ла.

— Она́ у меня́ есть в альбо́ме, — сказа́ла она́, — да и кста́ти я покажу́ фото моего́ Серёжи, — приба́вила она́ с го́рдою мате́ринскою улы́бкой.

— У меня его фото в альбоме есть, — сказала Анна. — И заодно покажу вам моего Серёжу, — добавила она с гордой материнской улыбкой.

К десяти вечера, когда она обычно прощалась с сыном и часто сама, перед выездом на мероприятие, укладывала его спать, ей стало немного грустно оттого, что она так далеко от него. О чём бы ни говорили, она то и дело мысленно возвращалась к своему кудрявому Серёже. Ей захотелось взглянуть на его фотографию и поговорить о нём. Под первым же предлогом она встала и своей лёгкой, уверенной походкой пошла за альбомом. Лестница на второй этаж, в её комнату, выходила на площадку большой, просторной лестницы.

В тот момент, когда она выходила из гостиной, в прихожей раздался звонок в домофон.

— Кто бы это мог быть? — спросила Долли.

— За мной ещё рано, а к кому-то уже поздно, — заметила Кити.

— Наверное, курьер с документами, — предположил Степан Аркадьевич. И когда Анна проходила мимо лестницы, охранник уже поднимался наверх, чтобы доложить о приехавшем. Сам посетитель стоял у подсветки, что-то листал в телефоне. Анна, взглянув вниз, сразу узнала Вронского, и странное чувство радости и вместе с тем какой-то тревоги вдруг шевельнулось у неё в груди. Он стоял в куртке и что-то доставал из кармана. В тот момент, когда она поравнялась с серединой лестницы, он поднял глаза, увидел её, и в выражении его лица появилось что-то смущённое и испуганное. Она, слегка наклонив голову, прошла мимо, а вслед за ней послышался громкий голос Степана Аркадьевича, приглашавшего его войти, и тихий, мягкий и спокойный голос отказывающегося Вронского.

Когда Анна вернулась с альбомом, его уже не было. Степан Аркадьевич рассказывал, что он заезжал узнать насчёт благотворительного аукциона, который они завтра устраивали для помощи беженцам.

— И ни в какую не захотел войти. Какой-то он странный, — добавил Степан Аркадьевич.