Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 20)

— Pardon, pardon! Вальс, вальс! — закричал с другого конца комнаты Корсунский и, подхватив первую попавшуюся девушку, сам начал танцевать.

XXIII.

XXIII.

Вронский и Кити сделали несколько кругов вальса. После вальса Кити подошла к матери и едва успела перекинуться парой слов с Нордстон, как Вронский уже пригласил её на первую кадриль. Во время кадрили ничего особенного не произошло, разговор был прерывистым: то о супругах Корсунских, которых Вронский забавно описывал как милых детей лет сорока, то о будущем культурном центре, и лишь однажды разговор задел её за живое, когда он спросил, здесь ли Левин, и добавил, что тот ему очень понравился. Но Кити и не ждала большего от кадрили. Она с замиранием сердца ждала мазурки. Ей казалось, что в мазурке всё решится. То, что он во время кадрили не пригласил её на мазурку, её не тревожило. Она была уверена, что танцует мазурку с ним, как и на прежних вечеринках, и отказала пятерым, говоря, что уже обещала. Весь вечер до последней кадрили был для Кити волшебным сном из радостных красок, звуков и движений. Она не танцевала, только когда чувствовала себя слишком уставшей и просила передышку. Но, танцуя последнюю кадриль с одним из скучных молодых людей, которому нельзя было отказать, она оказалась напротив Вронского и Анны. Она не общалась с Анной с самого её приезда, и тут вдруг увидела её снова совершенно новой и неожиданной. Она увидела в ней столь знакомую ей самой черту – возбуждение от внимания. Она видела, что Анна опьянена вином вызываемого ею восхищения. Она знала это чувство и знала его признаки и видела их на Анне – видела дрожащий, вспыхивающий блеск в глазах и улыбку счастья и возбуждения, невольно изгибающую губы, и отчетливую грацию, уверенность и легкость движений.

«Кто? – спросила она себя. – Все или кто-то один?» И, не помогая мучившемуся парню, с которым она танцевала, в разговоре, нить которого он упустил и не мог подхватить, и внешне подчиняясь весело-громким командам Корсунского, то бросающего всех в общий круг, то в перестроения, она наблюдала, и сердце её сжималось всё больше и больше. «Нет, это не восхищение толпы опьянило её, а восхищение одного. И этот один… неужели это он?» Каждый раз, когда он говорил с Анной, в глазах её вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала её румяные губы. Она как будто делала усилие над собой, чтобы не выказывать этих признаков радости, но они сами собой проявлялись на её лице. «Но что он?» Кити посмотрела на него и ужаснулась. То, что Кити так ясно видела в отражении лица Анны, она увидела на нём. Куда делась его всегда спокойная, уверенная манера и беззаботно-спокойное выражение лица? Нет, теперь он, каждый раз, когда обращался к ней, слегка наклонял голову, как бы желая пасть перед ней, и во взгляде его было одно выражение покорности и трепета. «Я не обидеть хочу, – каждый раз как будто говорил его взгляд, – но спасти себя хочу, и не знаю как». На лице его было такое выражение, которого она никогда не видела прежде.

— Кто? — прошептала она, глядя в зеркало. — Все они, или только один?

Она вяло поддерживала разговор с волонтером, с которым танцевала, тот явно потерял нить беседы и пытался ее восстановить. В то же время, краем глаза она следила за происходящим, стараясь не выказывать своих чувств. Корсунский, как всегда, командовал парадом: то зазывал всех в общий круг, то в кадриль. Сердце Киры сжималось все сильнее. "Нет, дело не во всеобщем внимании, а в восхищении одного человека. И этот человек… неужели это он?" Каждый раз, когда он говорил с Аней, в ее глазах вспыхивал радостный огонек, и улыбка счастья трогала ее губы. Она словно сдерживала себя, чтобы не показывать свою радость, но это все равно отражалось на ее лице. "Но что он?" Кира посмотрела на него и похолодела. То, что она так отчетливо видела в отражении Ани, теперь проявилось и в нем. Куда делась его обычная уверенность, его спокойствие? Теперь, каждый раз, когда он обращался к Ане, он слегка наклонял голову, словно желая преклониться перед ней, и во взгляде его читалась покорность и… страх. "Я не хочу тебя обидеть, — словно говорил его взгляд, — я просто хочу спастись, но не знаю, как". На его лице было выражение, которого Кира никогда раньше не видела.

Они говорили о каких-то общих знакомых, вели ничего не значащую болтовню, но Кире казалось, что каждое их слово решает их судьбу, и ее собственную. И странно, что, хотя они обсуждали, как смешно выглядит Иван Иванович со своим французским, и что для Елецкой можно было бы найти более подходящую партию, эти слова имели для них какое-то скрытое значение, и они чувствовали это так же, как и Кира. Весь этот вечер, все эти люди, все вокруг словно заволокло туманом в душе Киры. Только строгое воспитание, полученное ею, помогало ей держаться и делать то, что от нее требовалось: танцевать, отвечать на вопросы, говорить, даже улыбаться. Но перед началом медленного танца, когда уже стали расставлять стулья и некоторые пары потянулись из маленькой комнаты в большой зал, на Киру накатила волна отчаяния и ужаса. Она отказала уже нескольким парням и теперь осталась без пары. И не было даже надежды, что ее пригласят, именно потому, что она всегда пользовалась успехом, и никому не приходило в голову, что она может быть свободна. Нужно было сказать матери, что она плохо себя чувствует, и уехать домой, но у нее не было сил. Она чувствовала себя раздавленной.

Она отошла вглубь небольшой гостиной и опустилась в кресло. Легкая юбка платья взметнулась облаком вокруг ее тонкой талии; одна обнаженная, худая, нежная девичья рука бессильно утонула в складках розовой ткани; в другой она держала веер и быстрыми, короткими движениями обмахивала свое разгоряченное лицо. Но, вопреки этому образу бабочки, только что уцепившейся за травинку и готовой вот-вот вспорхнуть и расправить свои радужные крылья, страшное отчаяние сжимало ее сердце.

"А может быть, я ошибаюсь? Может быть, ничего этого не было?" И она снова и снова прокручивала в голове все, что видела.

— Кира, что случилось? — спросила тетя Лена, бесшумно подойдя к ней по ковру. — Я ничего не понимаю.

У Киры задрожала нижняя губа; она быстро встала.

— Кира, ты не танцуешь?

— Нет, нет, — сказала Кира дрожащим от слез голосом.

— Он при мне пригласил ее, — сказала Лена, зная, что Кира поймет, о ком речь. — Она ответила: "Разве вы не танцуете с Кирой?"

— Ах, мне все равно! — ответила Кира.

— Да плевать! — огрызнулась Кити.

Никто, кроме нее, не понимал, что творится у нее в душе. Никто не знал, что вчера она отшила парня, к которому, возможно, еще испытывала чувства, и все из-за веры в другого.

Графиня Нордстон выцепила Корсунского, с которым танцевала, и скомандовала ему пригласить Кити на медленный танец.

Кити танцевала в первой паре, и, к счастью, не нужно было поддерживать разговор. Корсунский, как заводной, носился вокруг, разруливая организационные вопросы. Вронский и Анна сидели почти напротив. Кити видела их, как на ладони, и вблизи, когда их пары пересекались. И чем больше она на них смотрела, тем сильнее убеждалась: ее личная катастрофа свершилась. Они были словно в своем мире, несмотря на толпу вокруг. На лице Вронского, обычно таком уверенном и независимом, застыло то самое поразившее ее выражение растерянности и покорности, как у умной собаки, знающей, что натворила.

Анна улыбалась, и эта улыбка передавалась Вронскому. Она задумывалась, и он становился серьезным. Какая-то невидимая сила приковывала взгляд Кити к Анне. Она была великолепна в своем простом черном платье, прекрасны ее полные руки с браслетами, изящная шея с ниткой жемчуга, чуть растрепавшиеся локоны, грациозные движения рук и ног, красивое, оживленное лицо. Но в этой красоте было что-то пугающее, даже жестокое.

Кити любовалась ею еще больше, чем раньше, и страдала еще сильнее. Она чувствовала себя раздавленной, и это отражалось на ее лице. Когда Вронский столкнулся с ней в танце, он не сразу ее узнал – так она изменилась.

— Отличная вечеринка, — сказал он, просто чтобы что-то сказать.

— Да, — ответила она.

В середине танца, повторяя сложную фигуру, придуманную Корсунским, Анна вышла в центр круга, взяла двух кавалеров, подозвала к себе одну даму и Кити. Кити испуганно смотрела на нее, приближаясь. Анна прищурилась, посмотрела на нее и улыбнулась, пожав руку. Но, увидев в глазах Кити только отчаяние и удивление, отвернулась и весело заговорила с другой дамой.

«Да, в ней есть что-то чуждое, демоническое и прекрасное», – подумала Кити.

Анна не хотела оставаться на ужин, но хозяин стал уговаривать.

— Ну что вы, Анна Аркадьевна, — заговорил Корсунский, беря ее обнаженную руку под рукав пиджака. — У меня такая идея для конкурса! Просто бомба!

И он, понемногу двигаясь, пытался увлечь ее за собой. Хозяин одобрительно улыбался.

— Нет, я не останусь, — ответила Анна с улыбкой. Но, несмотря на улыбку, и Корсунский, и хозяин поняли по ее решительному тону, что она не передумает.

— Нет, я сегодня у вас натанцевалась больше, чем за всю зиму в Питере, — сказала Анна, бросив взгляд на стоявшего рядом Вронского. — Нужно отдохнуть перед дорогой.

— Вы точно уезжаете завтра? — спросил Вронский.