Юай Чоксахват – Чужая станция (страница 21)

— Да, думаю, — ответила Анна, словно удивляясь его смелости. Но неудержимый, дрожащий блеск в ее глазах и улыбка обожгли его, когда она это говорила.

Анна Аркадьевна не осталась на ужин и уехала.

XXIV.

"Да, есть во мне что-то неприятное, отталкивающее," – думал Лёвин, выйдя от Щербацких и пешком направляясь к брату. "Не гожусь я для общения. Говорят, гордость. Нет, у меня и гордости-то нет. Иначе не оказался бы в таком дурацком положении." Он представил себе какого-нибудь успешного волонтера, собранного, уверенного, который никогда не испытывал подобной душевной муки. "Да, она, наверное, выбрала бы его. Так и должно быть, и жаловаться не на что. Сам виноват. С чего я взял, что она захочет связать жизнь со мной? Кто я такой? Что я из себя представляю? Никчемный человек, никому не нужный." И он вспомнил о брате Николае и с облегчением переключился на эти мысли. "Прав ли он, что в мире столько мерзости? И справедливо ли мы судим о Николае? Конечно, с точки зрения какого-нибудь чиновника, видевшего его пьяным и оборванным, он – пропащий человек. Но я-то знаю его другим. Я знаю его душу, и мы с ним похожи. А я, вместо того чтобы поехать к нему, поехал ужинать..." Лёвин подошел к уличному фонарю, достал из бумажника адрес брата и поймал такси.

Всю дорогу к брату Лёвин вспоминал разные эпизоды из его жизни. Как Николай в университете, несмотря на насмешки сокурсников, жил как отшельник, строго соблюдая религиозные обряды, посты, избегая развлечений, особенно женщин. А потом вдруг сорвался, связался с сомнительными личностями и пустился во все тяжкие. Вспоминал историю с парнем из Донбасса, которого он взял под опеку, чтобы помочь адаптироваться, но в порыве гнева сорвался и накричал на него, так что пришлось извиняться. Вспоминал, как проиграл деньги в карты, влез в долги, а потом пытался доказать, что его обманули. (Это были деньги, которые дал Сергей Иванович.) Потом – ночь в отделении за мелкое хулиганство. Вспоминал скандальный спор с братом Сергеем Ивановичем из-за наследства матери; и последнее – службу по контракту, где он получил дисциплинарное взыскание за нарушение устава.

Всё это было отвратительно, но Лёвину казалось не таким уж ужасным, как могло бы показаться тем, кто не знал Николая, его историю, его душу. Лёвин помнил, как в период религиозного фанатизма, когда Николай искал в вере опору, никто его не поддержал, а только смеялись. Дразнили его "монахом", а когда он сломался, все отвернулись с отвращением.

Лёвин чувствовал, что в глубине души, несмотря на все ошибки, брат Николай не хуже тех, кто его презирает. Он не виноват, что родился с таким неуправляемым характером и сложным складом ума. Но он всегда хотел быть лучше. "Всё ему расскажу, всё выслушаю, покажу, что люблю и понимаю его," – решил Лёвин, подъезжая около одиннадцати вечера к хостелу, указанному в адресе.

Лёвин чувствовал: брат Николай, несмотря на весь ужас своей жизни, в самой глубине души не был хуже тех, кто его презирал. Не его вина, что он родился с таким неукротимым характером и сложным умом. Он ведь всегда хотел быть лучше. "Всё ему скажу, всё вытащу из него, покажу, что люблю и потому понимаю", – решил Лёвин, подъезжая около одиннадцати к гостинице, адрес которой ему дали.

– Наверху, двенадцатый и тринадцатый, – ответил швейцар на вопрос Лёвина.

– Он там?

– Должен быть.

Дверь двенадцатого номера была приоткрыта, оттуда валил густой дым дешёвых сигарет, слышался незнакомый голос. Но Лёвин сразу понял: брат здесь, он услышал его кашель.

Войдя, Лёвин услышал, как незнакомый голос говорил:

– Всё зависит от того, насколько грамотно и осознанно подойдём к делу.

Константин Лёвин заглянул в комнату и увидел молодого человека в толстовке с копной волос, а на диване сидела молодая женщина с рябым лицом, в шерстяном платье без рукавов и воротника. Брата не было видно. Сердце у Константина сжалось от мысли, в каком окружении живёт его брат. Никто его не заметил, и Константин, снимая берцы, прислушался к разговору. Говорили о каком-то проекте.

– Да чтоб их черти взяли, эти привилегированные! – прокашлялся голос брата. – Маша, принеси что-нибудь поужинать и вина, если осталось, или сгоняй.

Женщина встала, вышла из-за перегородки и увидела Константина.

– Там какой-то мужчина, Николай Дмитриевич, – сказала она.

– Кого надо? – сердито спросил Николай Лёвин.

– Это я, – ответил Константин Лёвин, выходя на свет.

– Кто я? – ещё сердитее повторил Николай. Было слышно, как он резко встал, зацепившись за что-то. И Лёвин увидел в дверях знакомую и всё же поражающую своей дикостью и болезненностью огромную, худую фигуру брата, с его большими испуганными глазами.

Он исхудал ещё больше, чем три года назад, когда Константин Лёвин видел его в последний раз. На нём был короткий пиджак. Руки и широкие кости казались ещё больше. Волосы поредели, те же прямые усы висели над губой, те же глаза странно и наивно смотрели на вошедшего.

– А, Костя! – вдруг произнёс он, узнав брата, и глаза его засветились радостью. Но тут же он оглянулся на молодого человека и сделал знакомое Константину судорожное движение головой и шеей, словно воротник давил, и совсем другое, дикое, страдальческое и злое выражение застыло на его исхудалом лице.

– Я писал и тебе, и Сергею Ивановичу, что не знаю вас и знать не хочу. Что тебе, что вам нужно?

Он был совсем не таким, каким представлял его Константин. Самое тяжёлое и неприятное в его характере, то, что так затрудняло общение, было забыто Константином Лёвиным, когда он думал о нём. И теперь, увидев его лицо, особенно это судорожное поворачивание головы, он всё вспомнил.

– Мне ничего не нужно от тебя, – робко ответил он. – Я просто приехал повидаться.

Робость брата, видимо, смягчила Николая. Уголки его губ дрогнули.

Брат, казалось, смутился, и Николая это немного разрядило. Он дернул уголком губ.

— А, вот как? — сказал он. — Ну, проходи, присаживайся. Ужинать будешь? Маша, три порции. Стой. Ты знаешь, кто это? — обратился он к брату, указывая на мужчину в толстовке. — Это Кирилл, мой товарищ еще с Майдана, принципиальный человек. Его, конечно, сейчас прессуют, потому что он не хочет быть как все.

И он оглядел всех присутствующих, как у него было заведено. Заметив, что женщина в дверях собирается уйти, он крикнул: "Стой, я сказал!" И с той же неловкостью, сбивчивостью, которые Константин так хорошо знал, он, снова оглядывая всех, стал рассказывать брату историю Кирилла: как его отчислили из университета за то, что он организовал волонтерскую группу помощи переселенцам и проводил бесплатные курсы украинского языка, как потом он пошел преподавать в школу для детей из Донбасса, и как его оттуда тоже уволили, а потом еще и судили за что-то.

— Вы из Киевского университета? — спросил Константин у Кирилла, чтобы разрядить повисшее молчание.

— Да, был, — угрюмо ответил Кирилл.

— А это, — перебил Николай, указывая на женщину, — моя близкая подруга, Мария Николаевна. Я вытащил ее из передряги, — и он дернул шеей, произнося это. — Но я ее люблю и уважаю, и всех, кто хочет со мной общаться, — добавил он, повысив голос и нахмурившись, — прошу любить и уважать ее. Она мне как жена, понимаете? Так что знай, с кем имеешь дело. И если думаешь, что это тебя как-то запятнает, то вот Бог, вот порог.

И снова его глаза вопросительно обежали всех.

— Почему это должно меня запятнать, я не понимаю.

— Так, Маша, неси ужин: три порции, водки и вина... Нет, погоди... Ладно, не надо... Иди.

XXV.

— Ну, вот, видишь, — продолжал Николай, с усилием морща лоб и подергиваясь. Ему явно было трудно собраться с мыслями. — Видишь ли... — Он указал на какие-то железные уголки, связанные проволокой, в углу комнаты. — Видишь? Это начало нового проекта, которым мы занимаемся. Это производственный кооператив...

Константин почти не слушал. Он смотрел на его болезненное, изможденное лицо, и ему становилось все жальче брата, и он не мог заставить себя вслушиваться в его рассказ о кооперативе. Он понимал, что этот кооператив — всего лишь попытка спастись от презрения к самому себе. Николай продолжал говорить: — Ты же знаешь, как капитал давит на простого человека, как наши работяги, мужики, тянут на себе всю тяжесть жизни и находятся в таком положении, что сколько бы ни вкалывали, не могут вырваться из нищеты. Вся прибыль, которую они могли бы использовать, чтобы улучшить свою жизнь, получить образование, все излишки зарплаты — забирают себе капиталисты. И так устроено общество, что чем больше они работают, тем больше наживаются барыги, землевладельцы, а они так и остаются скотами, рабами. И этот порядок нужно менять, — закончил он и вопросительно посмотрел на брата.

— Да, конечно, — ответил Константин, глядя на румянец, выступивший на скулах брата.

— И мы вот организуем слесарную мастерскую, где все производство, вся прибыль и основные средства производства будут общими.

— А где будет мастерская? — спросил Константин.

— В селе Воздрем Казанской области.

— А почему в селе? В селах, мне кажется, и так дел хватает. Зачем в селе слесарная мастерская?

— Почему именно в селе? В деревнях и так работы хватает. Зачем там слесарная артель?

— А затем, что мужики сейчас те же крепостные, как и раньше. И вас с Сергеем Иванычем это раздражает, что их хотят из этого рабства вытащить, — ответил Николай Левин, раздражённый.