Ю. Дмитриев – Десять встреч с мужеством (страница 6)
Собирали трактор в просторном общественном сарае. Украдкой туда наведывался Михаил. Он подсказывал ребятам, куда какую деталь ставить. Но водить в поле трактор отказался — боялся мести кулаков. Уходя, он но забывал предупредить ребят: «Уж вы меня не выдайте. Не сказывайте никому, что я был тут».
— Ну и трус же Мишка! — возмущались ребята.
— Долго у кулаков служил, вот и стал робкий, — проговорил Дьяков. — А парень он честный. Подождите, прикрутим хвост кулакам, Мишка сам придет к нам проситься в трактористы.
— А мы попросим его принести разрешение от кулаков, — засмеялся Федоровский.
…Настал радостный день: ребята завернули последнюю гайку на машине. Возбужденный возвращался Дьяков домой. Взбежал по ступеням. И остановился… В дверной ручке белел сложенный пополам листок бумаги. Петр развернул.
«Петька! Не садись за трахтур! И своим стервецам закажи. Потом пожалеешь, да поздно будет!»
Петр в сердцах разорвал листок. Страха он не испытал, но и радостное настроение разом исчезло. «Тьфу, гады! — сплюнул он. — Такой день испортили…»
Утром, поднявшись, Петр попросил:
— Маманя, дай чистую рубаху.
Рубашка была старая, с залатанным воротом. «Встанем на ноги, новую куплю», — решил Петр.
Друзья встретились у сарая. Без дальних слов Петр забрался на трактор, заправленный еще с вечера. Кто-то из парней стал крутить ручку. Мотор несколько раз натужно, с присвистом крякнул и затарахтел.
Петр дал газ. Трактор, подскакивая на колдобинах, быстро покатил по улице. Заслыша шум, из изб поспешили люди. Всем любопытно было взглянуть на нового тракториста. Неожиданно к машине подскочил сын кулака Мельников. Смачно выругавшись, он крикнул:
— Ну, Петька, берегись! Поплачешь теперь красными слезами!
Дьяков, не обращая внимания на крики кулацкого сынка, вывел трактор в поле. Под дружные приветствия коммунаров Петр провел первую борозду.
…Прошло несколько дней. В горячке работы Петр забыл про тот случай на деревенской улице. Но кулаки ничего не забыли.
Однажды Дьяков задержался в поле допоздна. Уже давно померкли, растворившись в чернильной июльской ночи, очертания деревни, а он все пахал. «Еще успею, высплюсь», — думал Петр.
Ночь была душная. От свежевспаханных пластов шел пряный дух земли. Он клубился под лучом неяркого тракторного фонаря. И казалось, будто причудливые фигурки ведут нескончаемый хоровод. Но вот какая-то фигура выросла и пошла навстречу…
«Поди, чудится мне», — подумал Петр и провел ладонью по глазам. Но фигура не исчезла. Опа шагнула вперед, за ней другие… Это были люди.
— Не шалите, ребята! — еще не понимая, что происходит, крикнул Петр, — Не видите разве, пашу ведь.
А люди, словно не слыша, обступали трактор со всех сторон.
— Чего там дальше тянуть, — сказал кто-то.
И тут же несколько рук вцепились в тракториста и стащили его с машины.
— Трактор захватил, собачий сын! На чужое добро позарился! — раздался тот же голос.
Только теперь понял Дьяков, что это за люди. Собрав силы, он начал биться, стараясь высвободить руки. Но кулаки крепко держали его и все прижимали к земле. «Что же станет теперь с трактором? Неужто опять кулакам достанется?!» — пронеслось в голове. И Петр в ярости начал свой последний бой.
Их было человек десять, а он один. Но тракторист не сдавался. Он сражался за всю коммуну, за ее настоящее и будущее. Он бился до тех пор, пока удары железных прутьев по голове не свалили его на землю.
Тут его облили из ведра. И почему-то запахло керосином. Стало нестерпимо жарко и больно. Он горел…
Утром коммунары нашли своего тракториста. В обгорелом, почерневшем теле, похожем на кусок запекшегося мяса, они с трудом угадали черты Петра Дьякова. Как ни странно, он был еще жив.
— Кулаки… — придя на какой-то миг в сознание, выдавил он. — Трактор… спасайте…
…С той памятной ночи в июле 1929 года прошло почти сорок лет. Но не забыли люди про отважного тракториста. До сих пор поют в народе песню про Петра Дьякова:
Немногие только знают, что не умер тогда девятнадцатилетний Петр Дьяков, как поется в песне, а выжил «всем смертям назло». Потом участвовал в боях с врагами в Отечественную войну — и был награжден двумя боевыми орденами. Потом, уже далеко нс в молодом возрасте, отличился при освоении целинных земель, за что получил орден Ленина… И ныне трудится в родной Сибири не стареющий душой коммунар-ветеран. Легендарный тракторист. Человек из песни.
Индустриализация — тоже передний край борьбы за социализм. Не было ни машин, ни материалов. Почти не было специалистов. И если говорить откровенно, то строить нельзя. Но не строить — тоже нельзя. И…
Строили Сталинградский и Харьковский тракторные, Днепрогэс и Комсомольск, «Ростсельмаш» и Кузнецк, Горьковский и Московский автомобильные, строили шахты и домны, строили Магнитку. И знали: город будет, и знали: саду цвесть!
Жили в палатках, землю носили в корзинах и мешках, мерзлый грунт, породу рубили кирками и ломами. Зимой руки примерзали к лопатам, летом от жары слезала кожа.
Да, это было. И было это величьем человеческого духа!
Да, это так. Мальчишки иных веков будут завидовать им, спустившим первый трактор с конвейера, давшим первую плавку в Запорожье, проведшим первый поезд метро, жившим в палатках Магнитки.
1932
Магнитка — легендарная стройка,
с нее начиналась индустриализация в нашей стране.
МАГНИТКА БЫЛА НАЧАЛОМ
Магнитка… Конечно, сразу хочется увидеть знаменитую гору, от которой все и пошло. Слышал о ней в разговорах, в газетах. Знаешь, что это клад необычайной цены, что японцы в свое время предлагали царю за гору двадцать пять миллионов рублей. И теперь стоишь растерянный: горы нет. Далеко внизу — почти игрушечный экскаватор, змейкой бежит состав с вагонетками. Тебе объясняют: «Гора была как раз на месте этого котлована…» За котлованом до горизонта стоят белые, красноватые, сизые облака. В погожий день, когда дымы и пар столбами уходят вверх, можно попытаться сосчитать трубы. Я насчитал двести семнадцать и сбился. Целый город темных, непривычных для глаза строений: эстакады, трубы, мосты, краны, шеренга домов.
За день я едва осилил путь, где проходит руда из котлована до цеха, где по железным каткам несется красный, брызжущий искрами слиток стали, называемый «слябом». Красное тесто, ускоряя и ускоряя бег, превращается в стальные листы. Они проносятся над станом красными птицами и оставляют у новичка ощущение сказки. А где-то рядом в другом, столь же длинном цехе сталь катают почти до бумажной тонкости, превращают потом в белую жесть. Другие цехи катают рельсы, проволоку, стальные ленты и полосы, арматуру для строек, разных видов фигурные профили.
Не будь Магнитки, мы вовремя не имели бы тракторов. Без Магнитки вряд ли мог устоять Сталинград, Каждый второй снаряд, каждый второй танк были сработаны из стали, сваренной в этих печах. И сегодня станок, пароход, комбайн, ученическое перо, иголка — все сталь. В прошлом году подведен итог. Магнитка со дня первой плавки дала
В день знакомства с Магниткой я говорил с директором комбината и главным режиссером городского театра. На вопрос: «Какие заботы сегодня?» — директор Воронов Феодосий Дионпсьевич, Герой Труда, член ЦК партии, сразу сказал: «Руда! Руда, руда…»
У режиссера Розинина Анатолия Андреевича другая забота: надо добыть пятьдесят пар лаптей. «Два месяца бьемся, списались со стариком из Чувашии…» Магнитогорский театр ставит пьесу «Стройфронт». Воскрешается Магнитка первого года жизни. Сто тысяч обутых в лапти людей начинали Магнитку.
В городе я видел старую кинохронику. Сколько б ни говорили мы о Магнитке, о Днепрогэсе, о Комсомольске амурском, никаким словом не скажешь больше, чем говорят эти старые, в царапинах киноленты.
Роют котлован домны. Лопатами с уступа на уступ кверху швыряют землю. Первый котлован. А сколько еще всего вокруг этого котлована надо построить! Задуман комбинат не просто современный, но самый крупный из всех, какие в мире существовали. Знаний, как построить? Их было немного. Механизмы? Лопата, лом, тачка, лошадь. Место выбрали дикое, необжитое. За рубежом мало кто верил, даже друзья. И только эти сто тысяч в лаптях, отчаянно копавшие землю, верили. Есть в хронике кадры январской метели. Белое молоко. И в этом свистящем месиве — люди и лошади. От холода там, на экране, ежишься даже ты, сидящий в теплом, уютном зале. Работа не останавливалась и в такие зимние дни. А вечером: палатка или тесный барак, закоптелый чайник на печке. Есть кадры: у печки сушатся лапти. Обычная по тем временам обувка. Оператор, снимавший для памяти стройку, знал, что Россия будет носить другую обувь и будет дивиться: неужели так было?..