Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 31)

Пардани, свергнутый божок, становится врачом нашего блока. Для него это позорное падение, но я радуюсь. Даже лишенный былых привилегий, он остается большой шишкой. И по-прежнему обладает полномочиями, которые, оказываясь в хорошем настроении, распространяет на нас. Благодаря его контактам мы получаем новости из внешнего мира, а это, в последние дни стремительно развивающихся событий, куда важней всего остального.

Доктор Фракаш тоже здесь, в блоке А. Он у нас уже несколько недель, но только теперь мы встречаемся с ним в первый раз. Мой приятель по «Зангеру и Ланнингеру», по Фюрстенштайну, он продержался там на несколько недель дольше меня, хотя при первом знакомстве предсказывал свой скорый конец. В Дёрнхау он на привилегированном положении – ему досталась должность врача.

Фракаш – странноватый человек с вечно поджатыми губами. В Аушвице он растерял свойственный врачам вид высокомерного превосходства, который успокаивающе действует на пациентов. От доктора Фракаша остался лишь встрепанный скелет, обеспокоенный исключительно собственной судьбой. Тем не менее его возмущают действия «коллег» – дилетантов, притворяющихся врачами, которые, выжив из ума, ампутируют конечности кухонным ножом и обкрадывают трупы. В ночном кошмаре блока А и других бараков, где постоянно бродит смерть, они давно забыли о клятве Гиппократа.

Фракаш, в отличие от них, ни врачом, ни человеком быть не перестал. Сделать он может немного, разве что приложить ладонь ко лбу, покрытому испариной, или пощупать слабеющий пульс. Скорбной улыбкой и словами утешения он провожает отбывающих на другой берег. С риском для жизни таскает лекарства из эсэсовской скудной аптеки. Эвипаном, снотворным, облегчает страдания людей, кричащих на своих койках, дает прямоугольные брусочки активированного угля пациентам с диареей. Но благодарности от нас не получает. Мы не испытываем ее ни к кому. Мы полностью равнодушны. Тем не менее люди его слушают и верят ему. Когда он не приходит, нам его не хватает.

По-настоящему я узнаю Фракаша только сейчас. За грохотом буров в Фюрстенштайне я не улавливал его речи. Его утешительная философия не производила на меня впечатления. Суть этой философии: если учитывать все переменные, выживание не обязательно лучший выход, а смерть – не обязательно худший. О политике он почти не разговаривает и не строит, как мы, воздушных замков относительно грядущего возвращения домой.

– Некоторый процент из нас окажется дома, – говорит он обычно. – Попадем вы или я в это число, по сути, не имеет значения.

Глядя на свои ладони, загрубелые и израненные, на свои пальцы, покрытые язвами и порезами, Фракаш добавляет:

– Одно я знаю точно – оперировать такими руками я вряд ли смогу.

– Дешевый цинизм, – возражаю я. – Я это я, и меня не интересует некое утопическое завтра, если мне не быть его частью. Пускай я эгоист, альтруизма это не отменяет. Вам-то легко говорить, у вас дома никого не осталось.

Фракаш – холостяк.

– Вы ошибаетесь. У неженатых мужчин тоже есть матери и отцы. Наверняка мои родители оказались в газовой камере.

– И вам не хочется отомстить? У вас из рук вырвали скальпель, но вы еще можете взяться за мясницкий тесак.

– Да, но ради чего? Человек не может наказывать. Кто гарантирует, что смерть – это кара? Может, кара – жизнь?

– Я не могу смотреть на это теоретически, с высокой колокольни ваших идеалов, – возражаю я. – У страстей нет разума. И те, что еще теплятся во мне, требуют отмщения. Нет, я не собираюсь выбегать на улицу с ножом в руках. Не хочу зарезать своего предателя-соседа или вероломного друга. Тех, кто отводил от меня свои глупые глаза после первого же гитлеровского антисемитского закона. А после второго явился к нам в дом и оторвал от отцов, матерей, жен и детей. Тех, кто низверг нас до положения животных, если не хуже. Тех, кто растоптал в нас человеческое достоинство – наше праведное вековое наследие, нашу самоценность, – смешал его с дерьмом, разливающимся тут повсюду. Отдал на съедение легионам вшей.

– Возможно, дело просто в любопытстве, – продолжаю я задумчиво. – Как бы они повели себя в подобной ситуации? Как бы им понравился вкус свекольных и картофельных очисток? А бункер-суп – они глотали бы его так же жадно? Хотел бы я посмотреть на тех узколобых полицейских, давящих на себе вшей, на этих надутых кретинов в аксельбантах, которые после каждого имени, зачитанного из списка в Тополе, награждали его обладателя пинком. Из чистого любопытства – как я уже сказал.

Фракаш реагирует на мою вспышку снисходительным взмахом руки. И сует мне в ладонь несколько пилюль.

– Витамины. Три раза в день.

– После еды?

– Вместо, – говорит он с улыбкой и добавляет: – И не обманывайте себя, что вы в отличном состоянии. Самое страшное, конечно, позади, но сил у вас немного.

– А у вас?

– И у меня тоже. Как у всех тут.

В двух койках от нас кто-то стонет. Доктор Фракаш отправляется туда. Его деревянные башмаки хлюпают по грязи. Начинаются официальные часы смерти.

Юдович Фракаша терпеть не может. При любой возможности он притесняет доктора – в том числе при раздаче пищи. В разговоре с новым главврачом Юдович пожаловался, что Фракаш «подзуживает» заключенных.

У Фракаша Юдович вызывает отвращение. Даже большие шишки уважают медицинские познания доктора и его преданность профессии. Он становится чем-то вроде связующего звена между магнатами лагеря и париями. И иногда даже умудряется заступаться за нас.

Юдович занимается распределением одеял – то есть держит в руках нашу жизнь и смерть. Из-за несправедливого распределения у Фракаша в последнее время становится еще больше работы. У некоторых оказывается сразу по два одеяла, а другие лежат вдвоем под одним. Если Юдович злится, то просто отнимает одеяло, якобы для «дезинфекции». Поскольку все триста или четыреста пациентов в блоке находятся под одеялами полностью голыми, остаться без них смерти подобно. Среди узников вспыхивает пневмония. Фракаш вмешивается, и главный врач, поляк, запрещает отнимать одеяла раз навсегда.

Юдович в гневе, но вынужден подчиниться. Более того, главврач избивает его.

На этом история с одеялами заканчивается, но ненависть нашего санитара к Фракашу только усиливается. Благодаря Фракашу я получаю в свое распоряжение дополнительное одеяло. Это настоящий божий дар, поскольку на улице стужа – ниже двадцати градусов. Слабое дыхание сотен узников в блоке А воздух не согревает. Внутри не теплей, чем снаружи. Смертность растет угрожающими темпами. Новички занимают места умерших и на следующий день сами испускают дух.

Мы думали, что хуже быть уже не может, что возможности лагеря по части мучений исчерпаны. Однако это не так.

Я отлично помню тот день, 21 февраля. Фракаш подходит к моей койке. Еще более согбенный, чем обычно.

– Мы только что осмотрели одного поляка в блоке Б. Высокая температура, забытье, сильная жажда. Он даже выпил собственную мочу.

Я гляжу на него. Что тут необычного? Почему он рассказывает мне? Фракаш не смотрит в глаза. Он тихо добавляет:

– Сыпь.

Это слово будит во мне ужас. Объяснения излишни. Мы знаем, что такое тиф, – особенно в «холодном крематории».

– Точно?

– Абсолютно. Мы впятером осматривали его. Все симптомы в наличии. И язык тифозный.

Естественно, язык… Характерный признак тифа. Неопровержимое доказательство.

– Чудо, – продолжает Фракаш, – что вспышки не произошло раньше. Кажется, немцы больше не осмеливаются или не хотят идти на свое привычное прямое убийство. Положение у них не то. Смерть от холода – вот что им сейчас нужно, чтобы избавиться от лишних проблем при отступлении. Они не собираются уводить за собой слишком много людей.

Голос Фракаша дрожит от гнева:

– Сюда направили колонны из зараженных лагерей. Простой проверенный метод. Инкубационный период – три недели. Они намеренно притащили заразу в Дёрнхау.

– И что теперь? – спрашиваю я. – Что будет дальше?

– Не будет, а уже происходит. Эпидемия тифа. С таким количеством вшей она должна была начаться давным-давно. Немцам просто надоело ждать. Они немного ее подтолкнули – для верности. Колонны, уходящие отсюда, разнесут тиф в другие лагеря. Повсюду. К завтрашнему дню у нас будут уже сотни больных. А к послезавтрашнему – тысячи.

Пессимистический прогноз Фракаша очень скоро начинает сбываться. К вечеру в блоке А диагностировано тридцать случаев тифа.

Повсюду царит паника. Теперь и большим шишкам есть что терять. Защититься от вшей невозможно, а именно они распространяют инфекцию. Эсэсовцы в ужасе. Никого не волнует, если умрет пара сотен заключенных, но теперь оказывается, что их тоже оставили в горящем доме вместе с приговоренными к смерти.

Они наивно пытаются уберечься от заразы. По приказу эсэсовского санитара вокруг инфицированного блока спешно строят деревянный забор. Объявляется строгий карантин. Они запирают нас в клетке, но тем самым только обманывают себя.

Драма набирает ход. В следующие пару дней заражаются несколько сот заключенных, а с ними доктора, капо, старшины и немцы-охранники. Эпидемия затрагивает даже мирное население соседних деревень.

Врачи трижды в день обходят блок. Щупают пульс, и, если он указывает на высокую температуру, пациента сразу перетаскивают наверх, в герметично закупоренный блок Б. Туда отправляют всех, у кого проявляются симптомы заболевания. Диагноз ставится наобум. Даже те, у кого температура могла подняться от туберкулеза, пневмонии или по другим причинам, оказываются среди тифозных. На весь лагерь лишь три термометра, и врачи, сами перепуганные до смерти, мало беспокоятся об ошибках. Половина из них уже в блоке Б. Больных «осматривают» с расстояния трех шагов, шарахаясь от любой вши и прекрасно понимая, что это не поможет.