Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 30)
Глава девятнадцатая
Первая половина января подходит к концу. По-прежнему единственным утешением для нас остаются мечты о будущем, и последние новости придают им реалистические очертания. Пару дней назад мы узнали о том, что в Будапеште на улицах идут бои. Часть Восточной Пруссии уже в руках Советов, а Берлин после массированных бомбежек лежит в руинах.
Все это чудесно, но вопрос в том, не слишком ли поздно для нас? Ошибаются те, кто верит, что у нацистских рабов еще сохранилось чувство солидарности, что мы мечтаем о свободе по иным причинам, кроме собственного выживания. Отнюдь. Каждую новую победу мы оцениваем с точки зрения своего физического состояния. Мы жаждем покоя – не для всего мира, а для себя. Мы начинаем бояться главной носительницы этого покоя – смерти. Не остановится ли сердце, мое сердце, не остынет ли тело, мое тело, к моменту, когда великий переворот дойдет и до нас?
Это эгоизм первобытного леса с грязью и вшами, закон джунглей.
14 января у меня начинается понос. Убийственные спазмы лишают меня сил.
Я ворочаюсь, кручусь на перепачканных дерьмом опилках. Моменты просветления случаются все реже. Лихорадка проигрывает у меня перед глазами отвратительные сцены в духе знаменитого парижского театра Гран-Гиньоль. Шатаясь, я бреду между койками в уборную. Эрно Брюль помогает мне держаться на ногах.
Равнодушие. Я не стремлюсь к жизни и не стремлюсь к смерти. Ни та ни другая ничего не меняют. Изредка приходя в себя, вижу над собой глаза Эрно Брюля – единственный признак существования мира вокруг. Он обращается ко мне, но я его не слышу.
По статистике, из ста пациентов с поносом в Дёрнхау умирает девяносто пять. Меня ждет то же самое, но Эрно призывает на помощь Балинта, который во внезапном приступе щедрости начинает осыпать меня самыми роскошными яствами, доступными в наших обстоятельствах. В качестве первой помощи я получаю литровую жестянку конского жира. Каждый день Эрно разминает ложкой большой кусок отварной конской печени и заталкивает мне ее в рот. Я жадно глотаю жирную субстанцию. Изумительное ощущение успокаивает бунтующий живот и кишечник. 20 января я уже снова лежу с открытыми глазами. Веса во мне не больше тридцати пяти килограммов. Невесомый, я словно парю в воздухе над койкой. Я – тень среди теней.
Вспоминаю, что когда-то слышал от врача. Самое главное лекарство – жир. Даже больного на смертном одре могут спасти четверть килограмма сливочного масла или жира. Но где его столько взять?
Жир и отварная печень возвращают меня к жизни.
«И тогда Миклош как следует поел печенки», – приходят на память слова из школьной хрестоматии, отрывок из эпической трилогии Яноша Араня «
Эрно Брюль и еще несколько человек заботятся обо мне насколько могут. Время идет. Кажется, Спящая Красавица Дёрнхау начинает пробуждаться после поцелуя, обещающего свободу и напоминающего о солидарности.
Лежать вот так даже приятно. Мои глаза открыты, но я ничего не вижу. Ощущаю лишь свою нематериальность, невесомость. Меня окутывает покрывало глубочайшего равнодушия. И – о счастье! – я ничего не хочу, даже сигарет. Вообще ничего…
Выздоровление. Похоже, я все-таки оклемаюсь. На улице, за оконными решетками, белым-бело. Лишь обшарпанные зеленые бараки пятнами темнеют среди ровной белизны. За ними простираются картофельные поля, укутанные снежным покрывалом. Крестьянские телеги, нагруженные мешками, котомками, ящиками, мебелью и людьми, целыми днями скрипят по дороге мимо лагеря. Женщины и дети, замотанные в теплые платки, мужчины в шубах тянут за поводья лошадей.
Последние дни января. Эрно указывает на караван телег. Голос у него возбужденный:
– Глянь-ка!
Я изумлен.
– Беженцы. Идут и идут.
Силезия, утыканная лагерями, стала главной артерией движения беженцев, которые со всем своим скарбом, сваленным в телеги, спасаются от наступающей советской армии. Пожар полыхает у ворот поджигателя. Фронт уже здесь – он перешел границы Рейха, недавно считавшиеся неприступными.
В это сложно поверить, но так и есть. Те, кто прибывает из других лагерей, говорят, что люди бегут даже из Швабии, в том числе из Воеводины – моей родной Бачки. Их выдают номерные таблички на телегах с названиями поселков и городов: Керени, Чонопля, Червенка, Оджаци, Гадор, Станичи, Риджица… Немцы из Бачки. В конце концов, они тоже оказались здесь. Они, приветствовавшие букетами цветов и щедро накрытыми столами палачей в серых формах и железных шлемах, убийц женщин и детей с эмблемами СС на груди. Они, тыкавшие пальцами в дома евреев и сербов, достойных, прогрессивно мыслящих людей, пребывавших в ужасе от происходящего, – так что военной полиции даже не приходилось их искать.
Им за многое предстоит ответить, и поэтому они еще раньше сбежали под натиском югославских партизан. Но, похоже, беглецы неправильно выбрали себе новый дом. Они не могут остаться здесь, и вот, собрав награбленное и нахапанное, со своими женами, детьми и тяжким грузом на совести, бегут вместе с остальными в хаосе всеобщей миграции.
Разгром уже начался. Дивизии Жукова вступили в Бранденбургский округ и находятся в ста километрах от Берлина. Советская армия сотнями захватывает немецкие городки и деревни на всех фронтах.
Голубовато-белые призрачные огоньки трепещут на дороге ночь напролет: это карбидные лампы на оглоблях телег. Женщины сидят молча, мужчины изрыгают ругательства, дети плачут у родителей на руках. Караван телег медленно тает в темноте. Над ним в звездном небе кружат самолеты. Из ближайших городов и деревень доносится усталый, жалобный вой воздушной тревоги.
По дороге уходят не только беженцы. Пробиваются по снежному насту колонны грузовиков и мотоциклов. Кое-где видны старинные конные повозки и сани-волокуши, машины, перевозящие мебель, дивизионы эсэсовцев и людей Тодта. Повсюду суматоха, суета – безумие витает в воздухе.
Заключенные по-прежнему безостановочно стекаются в Дёрнхау. Некоторых, еще способных работать, перевозят из опустевших лагерей. Их бригады расформированы, и теперь из оказавшихся среди нас узников сколачивают новые. Целыми днями они бессмысленно слоняются по двору – работы за пределами лагеря давно остановились.
Внезапно к нам является легендарный Мориц. До сих пор мы знали о нем только понаслышке и даже сомневались в его существовании.
Мориц – главный капо всех лагерей, начальник начальников, фюрер фабрик смерти. Единственный еврей во всей Германии, которому разрешено свободно перемещаться в гражданской одежде и без конвоя. Польский еврей, тощий и бледный. Его фамилии никто не знает. Он начинал как обычный заключенный – как сотни тысяч других из завоеванных европейских стран. Как он добился своего положения, остается только гадать.
Говорят, у него есть тайные связи с главным комендантом Аушвица, немцем. Морица боятся не только евреи-надсмотрщики, но и немецкие коменданты лагерей.
Со своими инспекциями он всегда появляется неожиданно, без предупреждения. Раньше он был в Дёрнхау всего один раз и сильно разозлился, обнаружив груды золота и продуктов, награбленных у заключенных.
Еврейской эмблемы на нем нет. На Морице ладно сидящий серый свитер и зимнее пальто. Под мышкой он держит портфель на молнии. В глазах, зорких и умных, читаются все древние скорби нашего народа. Он выглядит нездоровым – поговаривают, что у Морица туберкулез.
У нас, в блоке А, он показывается лишь единожды. Проходит между рядов коек, обитатели которых замирают в неподвижности. Окидывает взглядом помещение. Рядом с ним идут коменданты-эсэсовцы, за ними следуют старшина лагеря, главный врач и люди из канцелярии. Он ничего не говорит, и никто не рискует к нему обратиться.
Внезапно умирающий на одной из коек нарушает молчание. Он вскидывается в гневной тираде: на идише, языке Морица, громко прощается с жизнью. Король лагерей не удостаивает его и взгляда.
Когда Мориц уходит, Эрно обращается ко мне:
– Вот увидишь, этот визит кое-что да значит. Кое-что да значит. Перемены.
Я согласен: что-то должно произойти.
Так и выходит. Загадочный Мориц, как и в предыдущее посещение, выражает недовольство торговлей золотыми зубами. Он требует отчета. А разобравшись, без особого шума, но решительно смещает главврача Пардани с должности. Вместо него он назначает Леви, поляка из новоприбывших. Тем самым Мориц подрывает власть всесильного Муки. Он не увольняет его, но ставит другого поляка, Крауса, вместе с ним на ту же должность.
Точно так же Мориц разбавляет недавно прибывшими польскими евреями армию канцеляристов, работников кухни, старшин блоков и санитаров. В результате среди начальства возникает неразбериха, и никто больше не знает, за что несет ответственность.
Обо всем этом нам рассказывает Балинт на следующий день после скоротечного визита Морица. Балинт тоже пострадал от этой аудиторской проверки. У него появился напарник – другой старшина блока.
Стараниями Морица мы становимся очевидцами не только яростной борьбы за кусок хлеба на койках, но и – разнообразия ради – отвратительных стычек между старыми и новыми начальниками, ненавидящими друг друга. Кажется, только Юдович нисколько не ущемлен. Он тоже подвергся «аудиту», но прошел его успешно. И продолжает беззастенчиво присваивать наши пайки. Золота у него и так в достатке.