Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 20)

В конце концов, Бела, ты оказался неправ. Неверно оценил ситуацию. Как ты всегда говорил? У каждого есть достаточно сил, чтобы продержаться четыре месяца. А через четыре месяца все будет кончено – это математический расчет. Какой сейчас месяц, Бела? Боюсь, уже октябрь. Освобождение запаздывает на полгода и будет откладываться снова и снова. Однако свои резервы ты оценил правильно: четыре месяца ты продержался. Ты не напишешь свою книгу, дорогой мой Бела, но ты был прав. Тут умирают, но описать это невозможно. Мы терпим страшные унижения… Живые завидуют своим мертвецам. Я завидую тебе, Бела, мой жизнелюбивый добрый друг. Погляди только, до чего мы дошли! Возрадуйся, дружище, – ты, сбросивший оковы земного существования, – да пребудет с тобой Господь, и прощай…

Последние слова я непроизвольно бормочу вслух. Мы стоим на улице, уставившись в землю, беспомощные. Небо нас больше не интересует; мы глядим в землю – проклятую землю тевтонов, в которой гниет тело Белы Маурера, еще до смерти иссохшее наполовину, а за нашей спиной со всей отчаянной безнадежностью тянется и тянется колючая проволока. Сейчас октябрь, Бела Маурер мертв, а что до нас…

– Мы долго не продержимся, – тихо шепчет Важони, словно отвечая на мои невысказанные мысли.

Его лицо тоже неестественно раздуто, но оно кажется сдержанным и спокойным. Я не спрашиваю, сколько раз он пытался покончить с собой. Не спрашиваю, что осталось от его былого, подпитываемого никотином, оптимизма.

Он рассказывает про Эйле. План Фельдмана, конечно, рухнул, как только началось перемещение. После нашего отъезда были и другие транспорты: кажется, в районе Эйле рабочая сила больше не требовалась, поскольку строительство подошло к концу.

Я интересуюсь новостями с фронта. Здесь мы живем в вакууме. Помимо непроверенных слухов, прошедших через множество рук, прежде чем попасть к нам, мы не знаем ничего.

– Все идет неплохо, – отвечает он. – Высадка на Западном фронте была успешной, и события быстро развиваются. На востоке Советы теснят немцев по всем фронтам. Гитлеровские дивизии в беспорядке отступают. Красная армия вот-вот войдет в Восточную Пруссию. Румыны сдались, Будапешт в окружении. Тамошние нацисты пакуют чемоданы.

Он достает обрывок немецкой газеты Waldenburger Zeitung. Заголовок на три колонки гласит: “Wachsender Druck der Feind gegen Budapest” – «Усиливается натиск врага на Будапешт».

– Возможно, в конце концов… – бормочу я.

Мы глядим в опухшие красные лица друг друга и сами в это не верим.

Осторожно сворачивая газету, он добавляет многозначительно:

– Это для сигарет – если удастся найти табак. У нас в лагере одни только мешки с цементом. Я уже три недели не курил. У вас тут все-таки получше, насколько я понимаю.

По счастью, у меня с собой есть четверть пачки трубочного табаку. Я купил его у итальянца за пайку конины от «Зангера и Ланнингера». Лицо Важони светлеет. Мы аккуратно заворачиваем табак в газетную бумагу. Усиливается натиск врага… – вот что мы видим на ней.

Мы поглядываем друг на друга сквозь облако дыма. Нет, наши надежды небеспочвенны. Мы вернемся домой. Будем покупать табак в табачной лавке. Целыми упаковками. Сколько захотим…

Гораздо позднее, после освобождения, 12 сентября 1945 года, я прочту в ежедневной будапештской газете:

«Янош Важони вчера скончался в немецком госпитале».

Глава тринадцатая

В лагере большое событие: прибыли «зимние» вещи. Грузовики привозят разный хлам из более-менее теплой ткани. Под надзором старшины лагеря его заносят в отдельный барак. Начальство весь день суетится – рассортировывает, разбирает и, естественно, откладывает лучшее себе.

Все это обноски, снятые с депортированных: мешанина пиджаков и брюк от штатских костюмов. Более-менее сносное давно было отобрано и отправлено в Третий Рейх: и солдатам на фронте, и Winterhilfswerk[28] нужны теплые вещи. Что до нашей доли, в военное время капризничать не приходится, – никого не волнует, что теплое пальто или свитер сняли с обреченного на смерть в Биркенау. Вся одежда забрызгана красной и желтой краской. Мы уже видели такое, подъезжая к Аушвицу.

Я с надеждой гляжу на груду тряпья. Давно пора избавиться от завшивевших обносков.

Горькое разочарование. Связей у меня нет, поэтому все, что я получаю, – это пелерина. Самая настоящая пелерина, с пуговицами. Свободная и тонкая, она нисколько не греет. Брюк мне не достается. Поэтому я напяливаю обратно свою старую робу и убеждаю себя в том, что мне не так уж холодно.

К концу октября осень вступает в свои права и дальше развивается по расписанию. Я слабею с каждым днем. Это замечаю даже не я сам, а Саньи Рот. Оказалось, он неплохой парень, особенно если немного пощекотать его самолюбие – в первую очередь в области профессиональных достижений. В благодарность за терпение, с которым я выслушиваю его истории о славных деньках бандитской карьеры, он раз навсегда берет меня под свое покровительство. От него я регулярно получаю куски свеклы и капусты, хотя он больше не работает на кухне у Тодта. Иногда мне перепадает даже сигаретный окурок. В действительности все это щедрые дары. Рот демонстрирует чудеса изворотливости: вечно получает двойные порции пищи, попадает в лучшие рабочие бригады и регулярно «прихватывает» где-то ценности для обмена.

– Через две недели протянешь ноги, – решительно заключает он, чуждый какого-либо такта. – Почему тебе не уйти от «Зангера»?

– Каким образом?

– Да, мальчик, этому в университетах не учат. Придется тебе что-нибудь придумать.

Моя ситуация стала еще более отчаянной в последние несколько недель, когда меня поставили в ночные смены. Мы работаем без перерыва с восьми вечера до шести утра. Это самая тяжелая и ненавистная работа. Ночные капо еще более кровожадные, чем дневные, а прорабы и спецы-итальянцы гораздо более жестокие. Каждую ночь нам грозят обвалы. От грохота буров глохнут уши, а раздутые колени на каждое движение отзываются невыносимой болью.

Работники ночной смены отсыпаются днем. В течение дня только те, кто работает в лагере, начальство, канцелярские служащие, охрана и зверюга-комендант остаются на территории, которая в остальном пустеет. Мрачное предупреждение Саньи Рота придает мне сил, чтобы попытать удачу с писарем – попросить его вмешаться.

Надо попробовать. Я подхожу к нему и – сама мысль об этом кажется абсурдной – представляюсь. Не по номеру, а по имени. На своем опыте, приобретенном в другой жизни, я знаю, что в беседе с незнакомцем важно сразу взять нужный тон. Если я представлюсь, может, и он, рефлекторно, назовет свое имя. То есть подсознательно подхватит этот тон. К тому же, после того как представился, пинка вроде бы не ожидаешь.

Лагерный писарь, наверное, не такой и плохой человек. Как-то раз я видел, как он ел молочный суп на скамейке перед своей палаткой. Небольшая группа изголодавшихся узников таращилась на этот спектакль – естественно, с приличного расстояния. Писарь заметил в их глазах немую мольбу и махнул рукой, веля одному из группы подойти ближе. Не сказав ни слова, он вылил остатки супа тому в пустую жестянку.

– Простите, что побеспокоил, господин инженер, но у меня просьба жизненной важности… – Я знаю, что он работал инженером где-то в Чехословакии.

Вот с чего я начинаю, потом представляюсь по имени, приглашая его назвать свое, хотя весь лагерь его, конечно, знает, и имя это внушает всеобщий страх.

Застигнутый врасплох необычной ситуацией, этот человек – с неизменной резиновой дубинкой в руках, привыкший командным голосом выкрикивать приказы, – бросает на меня недоуменный взгляд.

– Говори, – отвечает он. Я показываю ему свою опухшую ногу и прошу перевести меня в другую бригаду. Если останусь в туннеле, – думаю я, – мне конец.

– Твой номер?

– 33031.

Он записывает его. Меня вызывают на перекличке на следующее утро.

Эффект незамедлительный: перевод в компанию «Пишль», которая перестраивает замок. С этого дня места моей работы постоянно меняются. То я бросаю лопатой песок на ленту конвейера, то перевожу в тачке гравий, то засыпаю цемент в бетономешалку. Иногда приходится таскать металлические балки, и все связки у меня ноют. С еще несколькими узниками я толкаю по рельсам вагонетки, до краев нагруженные землей, – «японки», невероятно тяжелые.

Капо компании «Пишль» – тот самый Макс, бывший старшина лагеря в Эйле. Ему все-таки удалось пробиться в начальство, и теперь, когда его достоинство восстановлено, он всячески это подчеркивает.

По крайней мере, мне больше не приходится спускаться под землю. У меня над головой небо, а не скала. Я впитываю дневной свет, наслаждаюсь редким солнцем. Во мне зреет решимость: я хочу жить, снова жить… Даю себе клятву: больше никогда не выменивать табак на еду. Я хочу жить, хочу вернуться домой… Чтобы отомстить, восстановить справедливость, призвать к ответу тех, кто приволок меня сюда.

Я становлюсь изобретательным. Желание выжить делает меня таким. Тоже пускаюсь в небольшие авантюры. Прокрадываюсь потихоньку в замок, куда есть допуск только привилегированным, отвечающим за внутренние работы. Занимаюсь мелким воровством. Хватаю все, что попадется под руку и что можно незаметно спрятать под моей просторной пелериной. Старую обувную щетку, кусок мешковины, лист бумаги, пустую жестянку – что угодно, имеющее рыночную ценность. Свою добычу я проношу в лагерь. Люди покупают электрические провода, чтобы использовать в качестве ремней, тряпки – вместо полотенец. Однажды мне удалось раздобыть несколько упаковок хлопковой ваты. В лагере, где множество узников ходит с кровоточащими ранами, это настоящее сокровище, и я неплохо наживаюсь, продавая ее.