Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 22)
Значит, сочувствие к нам в Фюрстенштайне было напрасным. Я не заслужил прощальной капусты, полученной от Саньи Рота. Что сказали бы обитатели палатки номер 28 на такой сюжетный поворот?
– Как тут вообще? – Это первое, что мы хотим знать.
Заключенный – позднее выясняется, что это большая шишка, один из сотрудников канцелярии Дёрнхау, – внезапно суровеет. Дружелюбие несовместимо с его должностью.
– Слишком много вопросов! Заткнитесь и стройтесь!
Нас передают новой охране и загоняют в здание.
Внутри огромные помещения, расположенные одно над другим на первом, втором и третьем этажах. Заброшенные фабричные цеха. Теперь они заставлены длинными рядами коек. Двое, а то и трое полуголых или совсем голых людей занимают каждую койку – лежа, сидя, прижавшись друг к другу. Лишь у некоторых есть одеяла.
Покоя тут не предвидится, это уж точно.
Ноябрьский холод сочится сквозь разбитые окна, но в помещении стоит невыносимая вонь. Кажется, она исходит прямо от стен. Между рядами коек текут потоки желтоватого дерьма глубиной несколько сантиметров. Голые скелеты бродят прямо по этим омерзительным рекам.
Первое впечатление: мы среди опасных сумасшедших. Нас окружает какофония стонов, рыданий, кряхтения, визгов и бешеного рева. Ад на земле.
Чуть ли не двадцать человек хором кричат:
– Горшок! Горшок!
«Горшок» – это старое ведро, в которое положено облегчаться, если его, конечно, доставят вовремя. Те, кто таскает ведра, глухи к призывам, поторапливающим их. Ведро практически всегда прибывает с опозданием, и лежачие больные испражняются либо под себя, либо на пол. Диарея у всех без исключения. Так вот откуда эти желтые реки между койками!
Носильщики ведер тоже ругаются, толкаются и рычат. Вступают с теми, кто требует горшок, в словесные перепалки и даже драки. Сначала я не понимаю, как кто-то вызывается исполнять столь омерзительную работу. Позднее мне объяснят, что носильщики и сами больны. За дополнительную пайку хлеба они с утра до ночи копошатся в потоках человеческого дерьма.
Не проходит и часа, как я перестаю получать удовольствие от мысли о том, что оказался не в Биркенау. Впоследствии, в разгар моих мучений в «холодном крематории», я еще не раз буду вспоминать те первые минуты в Дёрнхау и картины, встретившие нас. Потребовалось время, чтобы привыкнуть, но, единожды оказавшись среди орущих, голых, одичавших людей, я стал одним из них.
Впервые я услышал это меткое название от доктора Хаарпрудера, когда он осматривал новоприбывших. Некогда доктор Хаарпрудер был уважаемым специалистом по сердечным болезням в Трансильвании или Хайду-Бихаре. Здесь он находился на одной из низших ступеней запутанной врачебной иерархии.
Лагерная аристократия в Дёрнхау, и без того многочисленная, постоянно разрастается, подобно опухоли. На момент нашего прибытия в «холодном крематории» находится около пяти тысяч человек. Не меньше пятисот из них занимают различные посты и, соответственно, тиранят своих подчиненных. Наибольшими полномочиями обладает «дворянство» – шестьдесят или семьдесят докторов. Ими заправляет главный врач, доктор Пардани из Верхней Венгрии, руководитель самого большого в лагере госпиталя. Доктор Хаарпрудер – младший специалист в группе Пардани. В числе прочих помощников Пардани жирный ворчливый доктор Ауэр и Грау – хирург-любитель, который проводит ампутации на простом деревянном столе плотницкой пилой с предсказуемыми результатами. Завершают список доктор Варшавер и доктор Эрцбергер – дантист, специализирующийся на золотых зубах.
Те, кто выносит из палат трупы, обязаны сдавать доктору Эрцбергеру добытые золотые зубы. Он передает «выручку» старшине лагеря, который вручает большую часть коменданту и главврачу-немцу, а остальное делит между своими людьми – по-братски. По приблизительным оценкам, на момент нашего прибытия таким образом было награблено больше двадцати килограммов золота.
Все это знают – и считают вполне естественным. Даже у еще живых стало распространенной практикой торговать сокровищами, припрятанными во рту. Целая армия заключенных специализируется на удалении золотых коронок с зубов добровольцев. В основном их покупают рабочие кухни – в обмен на суп. Одна золотая коронка означает порцию специального супа раз в день целую неделю. Такова ее рыночная цена.
Пардани с приближенными возглавляют армию врачей. Естественно, даже эскулапы низкого ранга пользуются привилегиями. Однако это не распространяется на новоприбывших, которые становятся, как бы ни старались, уже не офицерами, а рядовыми, обычными рабочими. Сотни докторов и студентов-медиков прозябают у ворот Эдемского сада.
Другая ветвь лагерной аристократии – это почетный орден санитаров. Большинство из них обязаны своим положением семейным узам или дружбе, и их изначальное занятие не имеет ни малейшего отношения к уходу за больными. Правит ими бывший адвокат по имени Миклош Наги. Поговаривают, что дома он владел двумя тысячами акров земли. Это тощий длинный парень, компенсирующий физическую слабость человеконенавистничеством, которое в лагере переросло в настоящий садизм. Он давным-давно выжил из ума. В прямом смысле слова – этот человек сумасшедший, но он держит в руках власть. Больше всего ему нравится хлестать заключенных кнутом по голым пяткам и прыгать у них на животах, подобно резиновому мячу. Он скачет с выпученными красными глазами, пока не выбьется из сил. Преступление жертвы: попытался попросить себе добавку супа.
Главного санитара окружают преданные вассалы. Эти петухи – короли на собственной мусорной куче. Все приспешники главного санитара обладают здесь неограниченной властью. Санитары управляют блоками наравне со старшинами. Каждый большой цех – они расположены один над другим на трех этажах – считается отдельным блоком. Кроме того, по углам здания находятся многочисленные клетушки-изоляторы. Они тоже поделены на блоки. За исключением небольших, более комфортных комнат, занимаемых начальством, все пространство фабрики заставлено койками.
Так называемое «здоровое» отделение из примерно двухсот человек занимает средний этаж. Тамошние узники ежедневно ходят на работы. Вместе с заключенными соседнего лагеря Кальтвассер они строят для нацистов подземное государство.
За каждый ряд коек отвечает отдельный санитар с двумя заместителями. Он командует бесчисленной армией разносчиков супа, раздатчиков хлеба, подметальщиков, носильщиков ведер, а также тех, кто раздевает и выносит трупы. Последних набирают из числа
Иерархии докторов и санитаров – это две наивысших ветви власти из трех. Третья – целая армия саранчи, возглавляемая старшиной лагеря Муки Грожем: сюда входят старшины, капо по трупам,
Есть и четвертая категория привилегированных: работники кухни. Повара, помощники, хлеборезы, мойщики котлов, чистильщики картошки. Капо и рядовые.
Все эти титулы, ранги и должности – отнюдь не пустой звук. Каждый обладает реальной властью. С одной стороны, привилегии гарантируют лучшие порции супа и более сытные прибавки. С другой – неограниченный деспотизм: раздачу приказов, исполнение наказаний и жестокое обращение с заключенными. Такое «должностное лицо» может отхлестать кнутом, забить до смерти, лишить пищи; может эксплуатировать и терроризировать тебя, как ему взбредет в голову.
Над всеми ними возвышаются два суверена, которых редко увидишь на территории: старшина лагеря и главный врач. Оба – из числа обычных заключенных, но среди чужих несчастий им выпала невиданная удача.
Когда они со своими свитами появляются в каком-нибудь блоке, там немедленно звучит команда
Наши охранники-эсэсовцы живут отдельно, в небольшом здании казармы. Они редко показываются в бараках, где всем распоряжаются надзиратели из числа заключенных. Жизнь и смерть шести тысяч человек, мучения, которым они подвергаются, и послабления, которые могут получить, зависят от двух лагерных королей.
Уже три дня я нахожусь в блоке А, на первом этаже. Никто и пальцем не пошевелил, чтобы выделить нам место на переполненных койках. Каждый должен сам сражаться за себя. Втиснуться на койку, откуда тебя с криками спихивают голые орущие чудовища, нелегко, но у меня получается.
На самом деле я даже обзавожусь собственной, отдельной. Это огромное везение; мало того, эта нижняя койка находится в конце первого ряда, напротив стойки, с которой раздают пищу. Оттуда только что унесли мертвое голое тело. Логово еще сохранило тепло трупа, который не успел остыть. Но я непритязателен – все мы тут давно лишились остатков брезгливости.