Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 19)

– Можно переговорить с тобой, товарищ?

– Чего тебе?

– Почему вы взъелись на нас с маленьким Болгаром? Мы тоже хотим остаться в живых, вернуться домой, если получится. Чего вам от нас надо?

– А что вам не нравится? – пожал плечами Рот. – Мы вас сюда не звали.

– Вы прекрасно знаете, что и мы не напрашивались. Если вы не дадите нам место для сна, если будете красть нашу еду и одежду, мы погибнем. Разве у вас совсем не осталось чувства товарищества? Даже у грабителей должно быть сердце. Воровская честь. Я знаю, потому что раньше был судебным репортером.

Хмурое лицо Рота преображается:

– Чего? Репортером? Я-то думал, ты какой-то грязный торгаш.

– Я был репортером. А Болгар учился в университете. Он из очень богатой семьи и, может, когда-нибудь отблагодарит тебя…

– Плевать мне на благодарность! – фыркает Рот, хмуря брови. – Саньи Рот никогда в ней не нуждался. Ты знаешь, кем был Саньи Рот? Величайшим грабителем всех времен после Вили Медвежи.

В глубине души я ощущаю прилив восторга. Совершенно непреднамеренно я наткнулся на его слабое место. Теперь он изо всех сил будет стараться убедить меня в том, какой он великий. Саньи Рот – повелитель преступного мира. Похоже, я ошибался: сердце у него есть, и оно куда больше, чем у многих «чистеньких». Вот только малость загрубело. Так что вперед! Я начинаю осторожно задавать наводящие вопросы.

– И как тебя поймали, если ты такой ловкий? Вас же доставили из тюрьмы Кехид, правильно?

– Ну ты же не думаешь, что меня просто так взяли и арестовали? Нет, мой подельник попался и настучал на меня. Я сорок семь дел провернул, господи боже, и ни волоска не упало с моей головы. Я на скачки в Вену катался в спальном вагоне!

У него развязывается язык. Рот заметно смягчается.

– Надо было сразу сказать, что ты репортер! Есть у меня для тебя пара-тройка историй.

– С удовольствием послушаю, – отвечаю я. – А вы с ребятами оставьте нас в покое.

– Не волнуйся, я с ними переговорю.

Самодельным ножом он отрезает большой ломоть кольраби, которую жевал все это время.

– На вот. Попозже дам еще. Мой кореш работает на ферме у Тодта. Мне кое-что перепадает. Будем с тобой болтать по вечерам.

Я осознаю символическое значение его подарка. Теперь спальные места нам с маленьким Болгаром обеспечены.

Наша с Ротом беседа производит немедленный эффект. Без возражений Миси, мелкий карманник с лицом белым, как мука, похожий на туберкулезного больного, сдвигается в сторону со своим одеялом. Я наконец-то могу вытянуться во весь рост. Якши, прыщавый юнец, начинает обращаться ко мне «господин редактор» и предлагает свои древесные опилки. Его приятели тоже воздерживаются от дальнейших притеснений. Грабитель пользуется в палатке безусловным уважением. Дело не только в том, что мелкие преступники признают в нем вожака; Рот вообще умеет влиять на людей. Хотя официальной должности у него нет, он вертит всеми и вся. Ему всегда достаются лучшие назначения на работу, а по вечерам он редко возвращается без «добычи».

Под защитой старшины положение Болгара тоже укрепляется. Он родился в рубашке – и снова удача оказывается на его стороне. Маленький проныра каким-то образом сумел пробиться к лагерному писарю, бывшему инженеру. Тот пообещал, что и здесь пристроит его в контору Тодта.

В палатке нам теперь живется не хуже, чем остальным. Но только там. Туннели убивают нас, а погода, кажется, усвоила роль палача для узников раз и навсегда. Дождь идет непрестанно. Даже полчаса солнечного света выпадают редко, как в декабре. Комендант лагеря славится своей изощренной жестокостью. Эсэсовский шарфюрер, убийца в серой военной форме, вышедший прямо с конвейера, как и его коллеги в Эйле, но куда более искушенный по части пыток. Будто не нашлось эсэсовца повыше званием для того, чтобы распоряжаться жизнями пяти или шести тысяч человек! Крестьянин отталкивающей внешности, тридцати пяти лет от роду, он приобрел себе сообщника в погоде. Его любимое развлечение – перекличка под проливным дождем.

Перекличка под дождем…

Более мучительная, чем порка хлыстом, более убийственная, чем пуля.

Вечерние построения длятся часами, особенно если идет дождь. Шарфюрер заставляет нас выстаивать под ливнем по двести минут. Сам он тем временем сидит у себя в кабинете, стрижет ногти или читает газету нацистской партии Völkischer Beobachter, покуривая трубку. Это затяжная извращенная пытка, настоящая агония. Мокнуть под холодными струями, когда ты голоден, по тебе ползают вши, а твоя одежда покрыта каменной пылью, по щиколотки в воде и грязи, после того, как гнул спину тринадцать часов. В одиннадцать вечера мы расходимся по неотапливаемым палаткам, где наконец можем снять с себя измызганные мокрые робы. На утро следующего дня, ежась и изрыгая проклятия, мы напяливаем их обратно по-прежнему сырыми. Ничего удивительного в том, что после этих чертовых перекличек по лагерю гуляет пневмония.

Самая изощренная вариация этой идеи, достойная Святой инквизиции, – переклички по воскресеньям, в единственный день отдыха. Тогда мы мокнем под дождем по полсуток.

Комендант наделен воображением, и старшина лагеря со своими приспешниками рьяно воплощают его фантазии в жизнь. Лагерная аристократия не стоит на плацу вместе с нами. Они полеживают в палатках и только иногда проходят вдоль колонн, проверяя, насколько те ровные.

Еще один «горящий», в буквальном смысле, вопрос – это вши. Наши одеяла кишат колониями серебристо поблескивающих гнид. Защититься от них невозможно: мы не видели мыла или специального порошка от паразитов с самого прибытия в лагерь. Цирюльники – преимущественно греки – раз в неделю старательно выбривают «полосу заключенного» сквозь толстый слой грязи на наших черепах своими тупыми ржавыми машинками. Начальство заботит только это – и ничто больше.

Мерзкие насекомые кладут конец нашим относительно спокойным ночам. Обитатели палатки номер 28 мучительно чешутся и ворочаются с боку на бок в зловонной темноте. Правда, места стало побольше: к началу сентября пятеро из нас умерло.

В лагере начинается эпидемия дизентерии. Болезнь поражает практически всех. Жить в палатках просто невозможно. Доктор Кац с ассистентами отправляет больных из лазарета, выдав им пару таблеток угля – и то, пока те не заканчиваются, – и несколько ободряющих слов.

Перед глазами пляшут огненные круги. На работе мы шатаемся от слабости. Каждые несколько минут отходим в сторону и испражняемся вонючим гноем. Приступы поноса случаются у некоторых по двадцать раз за день. Мы экспериментируем с «лекарствами»: смешиваем измельченную древесину с водой. Жжем уголь из картофельных очистков. Персонал кухни наживается, продавая гущу от заменителя кофе.

В конце концов одни поправляются, другие умирают. После двух недель мучений я более-менее прихожу в себя. Во мне осталось не больше сорока килограммов. Тощее лицо заросло месячной щетиной, кости выпирают наружу, колени торчат. Зеркала тут, конечно, нет, но оно мне и не нужно. Хотя мы все время проводим вместе, от нас не укрываются пугающие перемены, происходящие с каждым день ото дня.

Нас начинает преследовать новый кошмар.

Худые лица внезапно становятся неестественно округлыми. Неусвоенная жидкость скапливается под кожей: на лицах, животах, руках, ногах – повсюду. Мы опухаем. У меня раздуты колени и лодыжки. Каждое движение отзывается острой болью.

Доктор пожимает плечами.

Голодный отек. Сердце и почки не справляются с таким количеством жидкости. Они больше не могут перекачивать ее. Тем не менее мы по-прежнему должны выходить на переклички. Раздутые скелеты каждый день на рассвете стоят на плацу.

Лечение, казалось бы, самое простое: более калорийная пища, меньше воды в подобии супа и отдых, отдых, отдых… Но все это для нас недостижимо. Наши перегруженные сердца могут остановиться в любое мгновение. Ежедневная смертность достигает невообразимых масштабов. На стройплощадках трупы просто отволакивают в сторону, и однообразная механическая работа продолжается. Лишь спустя несколько дней мертвое тело свалят в яму с известью.

Наше эсэсовское начальство начинает задумываться: если так пойдет дальше, наступит дефицит рабочей силы. Затребовать новый транспорт с депортированными теперь не так просто. Компании тоже это замечают; «Зангер и Ланнингер» выделяют своим рабочим по 250 граммов конины в день. Это кое-какое подспорье.

Мы поглядываем на лица друг друга, ставшие будто незнакомыми. Смерть распростерла свои крылья над проклятым палаточным лагерем. Эсэсовцы берутся за дело, но, как обычно, не с той стороны. Вместо того чтобы озаботиться нашим питанием, они присылают новую директиву. Видимо, после отчета от коменданта лагеря появляется так называемая «дезинфекционная бригада», которая начинает окуривать палатки. Мера трудоемкая и совершенно напрасная. Примитивными инструментами, имеющимися в распоряжении дезинфекторов-заключенных, вшей не истребить. К тому же на данный момент это не самая серьезная проблема.

Янош Важони оказывается среди дезинфекторов. Он прибыл из Эйле в следующем транспорте, через несколько недель после нас. Его лагерь – номер шесть – находится в паре километров от нашего.

Он приносит печальную новость: Бела Маурер умер в Эйле. Я отворачиваюсь; на глаза набегают слезы. Мысленно я произношу скорбный монолог над его телом, выброшенным, очевидно, в яму с известью в Эйле; над неподвижным трупом человека, который так любил жизнь и обладал поистине огромным сердцем: