Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 14)
Охранников постоянно заменяли. На каждой площадке ежедневно появлялись новые. Власти неустанно заботились о том, чтобы между заключенными и охраной не возникло нежелательных контактов. Напрасно мы искали хоть искру сочувствия на лицах наших мучителей – никто из них, ни солдаты, ни гражданские, не опускался до размышлений о том, что испытывают все эти изможденные, изголодавшиеся оборванцы, увезенные за сотни километров от дома.
Я убежден: средний нацист, глядя на нас, был в общем-то уверен в том, что видит обычную банду уголовников и каждый еврей виновен хотя бы в одном убийстве. Возможно, – простоты ради, – им намеренно внушали что-то подобное.
Мне запомнилось лишь одно исключение: Герман, рядовой СС, официант из Бреслау. Страшно худой, с грушевидным лицом. Он не таращился на нас с откровенной ненавистью, как все прочие. Господи боже… Он был официантом… Возможно, официанты неспособны ненавидеть, даже если одеть их в эсэсовскую форму. Несколько раз я работал под его охраной. Он всегда пытался завязать разговор с кем-нибудь из нас и, словно библейский сеятель, регулярно бросал прикуренную сигарету прямо у нас перед носом. Я получил от него немало таких подарков. До сих пор помню ту радость, которую испытывал, поднимая с земли сигарету и видя заговорщицкую улыбку на его лице, похожем на грушу. Целую, плотно набитую сигарету… Которой хватит на шесть тоненьких самокруток – так что я смогу испытать никотиновую магию и прикоснуться к родному дому целых шесть раз!
В последующие несколько месяцев я часто вспоминал Германа, официанта из Бреслау. Эти воспоминания утешали меня и давали силы выносить происходящее.
Герман охранял нас, когда в лагерь пожаловал Однорукий. Всех – и рабов, и надсмотрщиков – немедленно охватила паника. Тревожная новость ураганом пронеслась по лагерю: Однорукий здесь!
О том, кто он такой, нам рассказали заключенные, прибывшие раньше и успевшие пережить несколько его инспекций. Однорукий был главным ревизором лагерей Гросс-Розен. Гауптштурмфюрер[26] СС, он ходил с одной рукой на перевязи – из-за ранения, полученного на фронте. В свой предыдущий визит он застрелил двоих и несколько раз набрасывался с кнутом на тех, кто просто проходил мимо. Еще десять-двенадцать несчастных он повалил на землю и топтал сапогами по несколько минут. Даже эсэсовские охранники опасались его проверок. Однорукий везде находил недочеты и немедленно отправлял провинившихся в карцер.
В последний раз он инспектировал лагерь три месяца назад, еще до нашего приезда. И вот теперь вернулся снова.
– Ой вей! – перешептывались поляки по всему лагерю. Остальные просто ждали, что произойдет. В тот день я оказался в бригаде, копавшей дренажные канавы в 150–200 метрах от лагеря. Мы ворочали тяжелые комья желтой глины, грузившиеся затем в вагонетку, но сначала я должен был раздробить их киркой. Работа была изнурительная, однако Герман не оставил меня в беде: бросил под ноги «подарочек», мешочек махорки – крепкого украинского табака.
С зажженной сигаретой в губах я даже страшные истории про Однорукого мог слушать без дрожи и не обращал внимания на суету, быстро переходившую в истерию. Что еще может с нами случиться, в конце концов? Мы и так находимся вне закона в окружении своры убийц.
Однако лагерные старожилы оказались правы. Однорукий был непохож на других. Вместо повседневного серенького ада с ним в лагерь ворвались гром и молния – подлинная драма.
Он прибыл на лагерном автомобиле. Его левая рука покоилась на белой перевязи, перехваченной черным шелком. Из-под фуражки с эмблемой мертвой головы виднелся точеный профессорский лоб. Сигарета дымилась в тонких поджатых губах. Очки в проволочной золотистой оправе плотно сидели на породистом носу.
Гауптштурмфюрер СС со множеством наград. Убийца, «сделано в Германии». У него был университетский диплом, и, скорее всего, он неплохо играл Баха на фортепиано.
Однорукий вылез из машины вместе с комендантом лагеря и двумя офицерами, которых я раньше не видел. Наш постоянный палач, казалось, стал рядом с ним еще более суровым. Один из офицеров держал в руках сверкающий фотоаппарат «лейка». Он делал снимки территории. Герман представил отчет. Однорукий – деспот, распоряжающийся сотнями тысяч жизней, целой сетью лагерей, – медленно и равнодушно двинулся вперед.
Никто не осмеливался поднять глаза. Физическое утомление помогало нам избегать зрительного контакта. Наши пальцы крепче сжимали кирки, земля с грохотом ссыпалась в вагонетки, а катившие их прижимались к бортам всем телом. Вагонетки скрипели, передвигаясь по неровной узкой железнодорожной колее.
– Капо! – выкрикнул Однорукий.
Большинство людей в моей группе были из Ужгорода и Мукачева. Дома они тоже занимались физическим трудом – мастеровые, дорожные рабочие, лесорубы и грузчики. Они работали хорошо. Собственно, плохо они этого делать не умели. Казалось, инструменты так и порхают у них в руках.
Капо, который был одним из них, побледнев, шагнул вперед. Как полагается, сдернул с головы круглую тюремную шапку,
– Как идут работы, капо?
Однорукий произнес это почти дружеским тоном. Он даже не повысил голоса. Не придал ему командного оттенка. Высокий мужчина с одной рукой в перевязи просто поглядел на раба сверху вниз. Потасканные полосатые штаны из мешковины нещадно болтались на младшем капо. Теперь мы все подняли взгляд.
– Смею доложить, работы идут прекрасно.
Он говорил по-немецки с выраженным еврейским акцентом. Однорукий одобрительно кивнул.
–
– 46514! – без колебаний отрапортовал капо.
46514, безусловно, работал лучше всех в группе. Двадцатишестилетний парень дома был лесорубом. Ничто в его круглом, обгоревшем на солнце крестьянском лице не выдавало еврейского происхождения. Он нисколько не походил на худосочных книжных червей, какими обычно представляют евреев. В Карпатах эти люди занимались самой разной работой, и она им нравилась. Это было видно по тому, как они держали свои инструменты.
46514 был заключенным первого класса. Мало кого признавали таковым; первоклассные получали еженедельную прибавку на сумму в две марки – в виде джема или сигарет с махоркой.
Он выскочил из ямы и сдернул шапку.
Однорукий бросил на него взгляд, но ничего не спросил, отступив в сторону. Лениво потянулся к кобуре, вытащил револьвер и приставил дуло к виску 46514. Раздался выстрел. Парень, только что стоявший прямо как шест, рухнул в яму лицом.
Безжизненное тело упало на землю с глухим стуком. Офицер с «лейкой» убрал камеру, а Однорукий улыбнулся со скучающим видом.
– Небольшая демонстрация, – произнес он. – Пример того, что даже лучшим евреям суждено сдохнуть.
Абсурд. Кошмар – это всегда абсурд. Даже если он реален.
Однорукий убрал револьвер и со своей свитой двинулся назад к машине. В пятнадцати шагах от нас холодные губы 46514 коснулись в поцелуе проклятой земли, впавшей в безумие.
Машина отъехала, и прораб окрикнул нас своим обычным тоном:
–
Замахали кирки, вагонетки пришли в движение.
Было 6 июня 1944 года. День высадки союзников на побережье Франции.
Глава десятая
После вторжения на Западном фронте в Эйле был учрежден новый режим – еще более бесчеловечный, чем прежде. Темпы работ ускорились, и четыре пятых заключенных лагеря теперь трудились под землей. Компания Baugesellschaft закончила сооружение бараков, и возможность попасть на относительно спокойное место исчезла. Ее работников поглотили Kemna и Urban. Немецкие бомбардировщики и вертолеты так и кружили над лагерем.
Бараки были достроены. Лагерь достиг размеров провинциального городка в Стране Аушвиц. Прокладывалась сеть дорог; у нас появилась собственная центральная площадь, кладбище, уборная и место для казней – основные достопримечательности городов смерти. Кухня стояла готовая, но до сих пор не работала, так как запаздывали поставки продуктов. Грузовики привозили все более и более скудные пайки. Четверть буханки хлеба сократилась до одной пятой. Цены на табак взлетели до заоблачных высот. Курить больше было нечего. Греки, эти изворотливые чародеи, выменивали целый дневной паек на сигарету с махоркой, таявшую в одно мгновение. Добавки к пайкам отныне не полагались, так что мы лишились единственной валюты, позволявшей что-то купить. Не было больше на полустанке и английских военнопленных, которые иногда, кроме приветственного «хэлло!», одаряли нас сигаретой «Капрал», бросая ее на землю. Кажется, томми куда-то переправили из наших краев.
Вместе с
Изголодавшиеся, ссохшиеся до костей, покрытые болезненными язвами, мы едва таскали ноги. Равнодушно выслушивали сообщения о растущем количестве смертей. Мы дошли до того, что стали фантазировать о побеге, хотя здравый смысл подсказывал: в таком состоянии и в арестантской одежде нам не преодолеть и пятисот метров за колючей проволокой.
Шестнадцатилетнего мальчишку-грека, которому как-то ночью удалось перебраться через ограждение, поймали на рассвете – он прятался в сторожке. С ним не стали расправляться прямо в Эйле, обставив казнь с большой помпой. На его куртке, на спине, большими красными буквами написали: