Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 13)
Бараки росли с невиданной скоростью. К концу июля мы переселились в новые деревянные постройки. Каждое здание из двадцати четырех комнат считалось блоком, с собственным старшиной во главе. Койки и матрасы, набитые опилками, ждали узников. Мы спали по тридцать человек в комнате, многим приходилось делить койки на двоих, так что «комфорта» оказалось не больше, чем в палатках.
Я сам стал жителем блока 1, комнаты 5. Моими соседями были украинские евреи с Карпат.
Глава девятая
Двое заключенных с одинаковой фамилией Вайс сделали самую успешную карьеру в Эйле. Один из них – коренастый бровастый лавочник из Верхней Венгрии – заделался капо Urban. Он наводил ужас на подчиненных – на его руках была кровь пяти убитых. Позднее я слышал, что его забили до смерти в другом лагере еще до освобождения. Он так и не вернулся домой.
Этот человек был жалким приспособленцем, при этом до крайности жестоким. Он осознанно и даже намеренно воплощал в жизнь все самые темные фантазии надсмотрщиков. Полный неукротимой энергии, Вайс постоянно обходил с осмотром стройплощадку. Питался он в тысячу раз лучше нас. Его еда поступала с кухни компании, и он не упускал возможности воспользоваться любыми привилегиями, большими и малыми, предназначенными для избранных богоотступников. Этот вероломный коварный малый представлял собой поистине «мерзкого еврея». Он говорил на венгерском с каким-то особым неприятным акцентом.
Каждый раз, когда он возникал поблизости со своей резиновой дубинкой, мы крепче сжимали в руках кирки и лопаты, как если бы к нам приближался комендант лагеря.
Этот ошалевший от безнаказанности, злобный зверь был чистокровным порождением дьявольски изобретательной нацистской системы, опиравшейся на известное предположение, подтвердившееся неоднократно, – лучшим надсмотрщиком за рабами будет раб, облеченный полномочиями. Остальная лагерная аристократия состояла преимущественно из таких же персонажей.
Примечательно, что большинство этих людей, выдвинувшихся в Аушвице, дома прозябали на самом дне еврейской общины. Те, кто ничего собой не представлял – шнореры, шлемили[25], тунеядцы, неудачники, недотепы, бездельники и пустозвоны, – все они процветали в этом болоте.
Одновременно – и с заметной регулярностью – те, кто дома считался респектабельными буржуа, включая промышленников, юристов, крупных торговцев и служащих компаний, иными словами, люди, занимавшие собственные скамьи в синагогах, оказывались самыми беспомощными. Если где и воплотилась в жизнь библейская пословица «Последние станут первыми, а первые – последними», так это в лагерях: последние – отщепенцы – выбились вперед. И наоборот. Те, кто был первым, – уважаемые и востребованные, – плелись в хвосте.
Другой Вайс являлся исключением во многих смыслах. Он занимал самую желанную должность в лагере: кладовщика при складе припасов. Его звали Паль, и у себя в Трансильвании он был чиновником. Не знаю, выжил ли он в итоге, но у него имелись для этого все возможности.
Вайс оказался в поистине уникальном положении – получал подачки как от охраны, так и от людей Тодта. Он обладал эксклюзивным правом вычищать пепельницы в кабинетах и получал суп из солдатского котла, с изобилием жира; у него была собственная жестянка с табаком, башмаки на кожаной подошве, полотенце, носовой платок, карандаш и другие недоступные нам сокровища. Более того, он работал в помещении, и с ним обращались почти как с человеческим существом. Благодаря своей должности Вайс, в отсутствие официального титула, стоял наравне с лагерными шишками – отличие заключалось в том, что ему не приходилось избивать товарищей, чтобы не лишиться поста. По сравнению с этим та же должность маленького Болгара выглядела лишь слабенькой удачей.
Паль Вайс был белой вороной среди лагерных божков. Иногда он бросал кость в толпу безымянных, хоть его и не связывали с ними узы товарищества. Я тоже обязан ему многими словами утешения и сигаретами.
С прибытием новичков ситуация снова ухудшилась. Мы превращались в крупный лагерь: заключенных стало больше трех тысяч, и это сильно сказалось на наших пайках, которые и до того были минимальными. Всемогущие, распределявшие хлеб и
Первым их принимал старшина лагеря со своими приспешниками, после чего котлы разносили дальше, по блокам. В блоке старшина распределял питание по комнатам, где до него прежде других добирался старший. Таким образом, значительная часть продуктов «прилипала» к чужим рукам. Пайка в двадцать граммов маргарина на человека, которую поначалу нам выдавали ежедневно, и этого едва хватало, чтобы поддерживать жизнь, теперь усохла до микроскопических размеров.
Макс, старшина лагеря, этот отщепенец из Парижа, имел склонность впадать в безумное неистовство. На перекличках его главным развлечением были варварские избиения. Эсэсовцы, люди Тодта, гражданские надзиратели и капо из числа заключенных состязались между собой в том, кто придумает более изощренную пытку. Мы же, словно плесневые грибы, прозябавшие в бараках, влачили мрачное подобие существования.
Маурер тоже постепенно сдавал. Килограммы, привезенные им с родины, истаяли, и некогда крепкий, плотный мужчина стал жалкой тенью себя прежнего.
– Забираю свои слова назад, – удрученно говорил он. – Выдержать такое четыре месяца невозможно.
Тем временем два месяца уже прошло. Технически наступило лето, но погода – словно участвовавшая в геноциде – не желала меняться к лучшему. Облака неизменно закрывали от нас силезское небо, целыми днями капал дождь, а иней, словно пригоршнями муки, по утрам устилал все вокруг.
Грязь запеклась на нас коркой – судя по всему, уже навеки. Крошечные кусочки мыла, которые мы получили по прибытии, давно были израсходованы, а наше белье лохмотьями прилипло к нищенским робам, окончательно потерявшим цвет. Подошвы деревянных башмаков стерлись, и нам приходилось ступать по грязи голыми израненными ногами.
Логической кульминацией всего этого стали вши. Слабо поблескивавшие гниды селились на наших робах и одеялах, образуя скопления величиной с ладонь. Будто в кошмарном сне, эти серебристые пятна начинали шевелиться, потом подрагивать и вдруг незаметно, в одно мгновение, рассыпались. С их появлением закончились наши ночи тревожного полусна. Короткие часы, отведенные для отдыха, теперь занимало отчаянное расчесывание укусов и громкие ругательства. Рискуя нарваться на резиновые дубинки надсмотрщиков и приклады винтовок охраны, даже днем мы то и дело отбрасывали инструменты и чесались с ног до головы, а наши лица искажались яростью.
Псевдолекарь с нескрываемой апатией на лице стал теперь главным лагерным врачом. Среди новоприбывших было немало настоящих докторов, и некоторым из них удалось выбить себе при нем должность. Кто-то из больших шишек убедил Макса в том, что в таком многочисленном лагере не обойтись без
Конечно, там не было ни лекарств, ни бинтов, ни медицинского оборудования, поэтому ни о какой эффективной помощи речи не шло. Туда клали тех, кто уже готовился отдать богу душу. Никто не выходил из лазарета выздоровевшим, так что Krankenstube превратился в настоящую камеру смертников. Мы изо всех сил старались обходить его стороной. К счастью, случаев тифа пока не наблюдалось. Ходили слухи, что весной и летом вши не такие заразные.
Поток мертвецов тек не только из лазарета – на строительных площадках люди тоже ежедневно валились замертво. Специальные команды лагерных уборщиков сбрасывали трупы в яму с известью, вырытую за оградой. Предварительно доктор-поляк плоскогубцами вырывал у покойников золотые зубы. Изъяв из «золотого запаса» свою долю и заплатив дань старшине лагеря, он передавал остальное коменданту. В результате все заинтересованные стороны получали неплохой побочный доход. Примерно так происходило во всех лагерях.
Прошло только два месяца, а наши ряды уже пугающе поредели. Из моих знакомых первым умер Фрюнд, щуплый паренек, дома владевший ремонтной мастерской. Его прикончило кишечное расстройство. Бухгалтер Кенде – полнокровный человек, с лысиной во всю голову, – вскоре последовал за ним. Всего за день до смерти он разглагольствовал о том, как сильно любит свою маленькую девочку, свою дочь. Описывал момент их скорого воссоединения. Бокор из Нови-Сада оказался в яме после зверского избиения, как еще десять или двадцать человек из тех, кого я знал лично. Последние дни июня принесли рекордный урожай мертвецов. Похоже, привлечение к тяжелому труду людей, не привыкших к такой физической нагрузке и выросших совсем в других условиях, оказалось для немцев не особо выгодным предприятием.
Все решала физическая сила. Эсэсовские охранники угрожающе нависали над рабочими. Им строго запрещалось вступать с заключенными в какой-либо контакт. Непосредственно за стройкой следил гражданский прораб, Meister. Существовало четкое разделение полномочий между охранниками и прорабами – первые отвечали за то, чтобы заключенные не сбежали, оказавшись за пределами лагеря. Однако среди них были и такие, кто от излишнего усердия или от скуки брал на себя функцию надзирателей. Большинство охранников были молодыми мужчинами. Всех нас угнетала мысль о том, что у нацистов еще достаточно ресурсов, чтобы обходиться без них на фронте.