Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 12)
Но вслух я этого не говорю. Майский ветерок врывается в палатку сквозь незастекленное окно, едва не задув огонек масляной лампы. В палатке все тридцать человек, вот-вот наступит комендантский час. Мы ждем маленького Болгара, который дома в Венгрии, в Сегеде, учился на инженера, а теперь работает вместе с людьми Тодта на строительстве бараков. Ему невероятно повезло, и он занял по-настоящему привилегированное место. Болгар обитает на олимпе объедков и окурков, он сидит за столом, чертит и таскает за инженерами измерительные инструменты.
– От мягкосердечия он точно не умрет, – говорит Маурер про маленького Болгара, поскольку этот коротышка – ростом не больше полутора метров – никогда ни с кем не делится своими сокровищами. Зато у него есть возможность просматривать газеты, и он регулярно и с радостью делится с нами последними новостями.
После прихода маленького Болгара мы тушим масляную лампу, и он, без предисловий, переходит к докладу. Память у него исключительная: практически слово в слово он пересказывает нам статьи из
Потом он сообщает, что слышал от людей Тодта. Как всегда, новости вдохновляющие. Высадка союзников еще не началась, но слухи о ней уже витают в воздухе. Даже немцы ожидают ее со дня на день и обсуждают вероятные последствия.
– Сегодня тот толстяк, Гедике – знаете, инженер из Берлина, отец четверых детей, я уже раньше о нем рассказывал, – угостил меня пивом. Что, как вы думаете, он при этом сообщил? «Ну, парень, скоро поедем домой». Клянусь, вот прямо так!
– Это ему так кажется, – скрипит голос Глейвица в темноте.
– Что?
– Что он поедет домой.
Маурер садится на своей койке.
– Он, может, и не поедет, а вот мы – да.
– Это точно, – говорит Грож, миллионер-мануфактурщик.
– А что, если перед сдачей они просто уничтожат лагеря? – спрашивает Глейвиц. – Если запрут нас в бараках и подожгут? Если отправят в газовые камеры? Или перестреляют из пулеметов?
– К сожалению, это весьма вероятно, – говорит Грож дрожащим перепуганным голосом. – Если им придется бежать, они церемониться не станут. Им уже будет все равно.
Текстильный магнат глотает слезы. Он один из самых экономных – делит хлебный паек на завтрак, обед и ужин. Внимательно следит за собой, старается сохранить силы. Трясясь, он все-таки продолжает надеяться в душе, что небольшую отлучку в Аушвиц спишет в своих бухгалтерских книгах на побочные потери.
Гонг звучит ровно в девять часов. Глейвиц произносит авторитетным тоном старшего по палатке –
– Спокойной ночи, товарищи. Храни нас всех Господь. Спокойной ночи…
Его обыденные слова звучат здесь глухим сарказмом, пронизывают до самых глубин, как никогда не бывает дома. Да разве ночь может быть спокойной? В таком-то месте?
Вытягиваясь рядом, Маурер трогает меня за плечо.
– Знаешь, думаю, ты в чем-то прав. Помнишь «
– Помню что?
– Книгу Якоба Вассермана[23].
– Более-менее, – отвечаю я. – А почему ты сейчас ее вспомнил?
– Из-за этих миллионов убийц. Помнишь ту часть про Клакуша, старого тюремного охранника с пожелтелой бородой? Выслушав историю Маурициуса и узнав его как человека, Клакуш понимает, что тот невиновен, что его осудили несправедливо и что он без вины просидел в тюрьме восемнадцать лет. И чем Клакуш отвечает обществу? Вешается.
– И что? – спрашиваю я.
– Наверное, есть доля правды в том, что нам противостоят не восемьдесят миллионов убийц, а лишь несколько, да. Я знаю, что многие немцы, возможно, жалеют нас, но таких, как Клакуш, кто стоит за то, во что верит, кто идет на риск, кто ценой собственной жизни готов назвать самых жестоких мясников последнего тысячелетия их именем, в общем, Клакушей – их невероятно мало. И все равно, нельзя не принимать их в расчет, как…
– Чего ты ожидаешь? – перебиваю его я. – Что люди выйдут в Берлине на Александерплатц и выскажут правду Гитлеру в лицо?
– Не совсем. Но чего-то в этом роде. Десять праведников в Содоме и Гоморре. За которых я мог бы простить остальных.
– Нет, не десять. Десятки тысяч. Ты забываешь, что не только евреи страдают в Аушвице, но и немцы тоже. Политические заключенные. И не только в Аушвице. Дахау, Маутхаузен, Бухенвальд, Берген-Бельзен и Гросс-Розен тоже полны ими.
– Это не то же самое, – настаивает Маурер. – Не то, о чем я думаю. Не политический приговор толкнул старого Клакуша в петлю. Тут одновременно нечто меньшее и нечто большее. Простое человеческое сострадание. Вот чего не хватает в гитлеровской Тевтонии, и вот почему их безумие вырвалось из-под контроля. Нельзя заставить миллионы взять на себя моральную ответственность за подобные преступления, если у них не было к этим преступлениям подсознательной глубинной склонности. Немцы – народ музыкантов, мыслителей… и садистов. Ни русские, ни французы, ни британцы, ни сербы – никакая другая нация не додумалась бы до газовых камер на колесах или до механических боен для человека, как в Биркенау. Только немцы. Так тюлень неспособен родить кенгуру.
Маурер замолкает. Мне кажется, теперь мы с ним поменялись ролями. Он нападает на то, что защищал минуту назад.
Мы колышемся в море человеческих тел, шевелящихся и ворочающихся рядом. Заснуть невозможно, и все равно я впадаю в подобие неподвижного транса.
Даже такие случайные разговоры бывают между нами редко. Мало какая ночь в лагере позволяет ощутить себя в человеческой компании. Относительно спокойный день, перекличка, обошедшаяся без показательной порки, да пара затяжек табаку – вот что необходимо здесь людям, а не возможность поговорить.
Тот факт, что весна никак не наступит, только усугубляет наши страдания. Как будто сам этот край проклят, нам редко достается хотя бы два-три солнечных часа. Предсказать погоду невозможно из-за постоянной облачности. С юга лагерь окружают горы, но северный ветер все равно свободно разгуливает по нему и яростно треплет наши трущобы.
Наконец приходит июнь. Мы прибыли в лагерь шесть недель назад, и он растет у нас на глазах. Солдаты и гражданские надзиратели из строительной компании Baugesellschaft работают без устали. Вскоре два больших барака на двадцать четыре комнаты уже стоят у подножия холма, ниже наших палаток. Еще двадцать таких же огромных бараков находятся в стадии строительства. Они выглядят куда комфортнее, чем палатки. Готовые бараки до сих пор пусты. Для кухонь, которые еще предстоит построить, прибыли трехсотлитровые бойлеры. Еще больше сторожевых вышек и еще больше бараков, таких же как наши, поднимаются по ту сторону колючей проволоки – для солдат и людей Тодта. Судя по всему, наш лагерь будет большим.
Несчастные землекопы каждый день возвращаются с работ все более бледными, с опухшими красными глазами. Они прокладывают колоссальный тоннель в пяти километрах от лагеря. Тоннель быстро съедает остатки их здоровья. Десять из них уже умерли. Двоих раздавило покатившимися камнями, а восемь скончались от непосильного труда.
Те из нас, кто достался компании Urban, занимаются преимущественно наземными работами. Мы прокладываем промышленную железнодорожную ветку, копаем, дробим камни, толкаем вагонетки, роем дренажные канавы. В один день мы работаем тут, в другой – там, в случайном порядке. Непосвященным пока не догадаться, что мы строим, но инженеры среди нас твердят о крупномасштабной линии защиты. Вероятно, немцы будут отступать вплоть до этих краев, и потому им нужна вторая линия Зигфрида. Мы возводим подземную сеть укреплений. Сам я это понял немного позже, побывав в Фюрстенштайне. Герцогский замок переоборудовали для использования в качестве штаба командования.
То, что Гитлер в 1944-м, на пятом году войны, располагал материалами и рабочей силой для новой линии Зигфрида, было не очень обнадеживающим. Все, что я видел, расходилось с нашей единственной надеждой на скорое и решительное поражение.
Тем не менее подземные укрепления продолжали расти. Да, мы их возводили. И весьма быстро. Сотни тысяч депортированных гнули спины на строительных площадках, тысячи вагонов досок, цемента и стали продолжали бесперебойно поступать. Пугающая масса солдат СС и Вермахта, дивизии людей Тодта, гражданских надзирателей, прорабов, опытных мастеров, шахтеров, подрывников, каменщиков, механиков, кузнецов и плотников потели на работах в нашем и остальных лагерях. Постепенно Эйле приобретал совсем другой вид.
Во второй половине июля прибыли новые составы с рабочей силой. Сначала доставили тысячу депортированных из Словакии – евреев, преимущественно из Кошице и окрестностей. Дальше приехали поляки, несчастные создания, скорее, похожие на животных, пережившие погромы и перемещения по разным гетто, – они находились в руках Гитлера с 1939 года. Десять, двадцать, а то и больше из их числа ежедневно падали замертво, как мухи. Еще несколько сот человек прибыло из Трансильвании. Из Коложвара[24] и Орадя. А еще были крепкие еврейские крестьяне с украинских Карпат, депортированные из Ужгорода и Мукачева. Мелодичные протяжные звуки идиша теперь раздавались по всему лагерю. В каждой компании добавилось рабочей силы. Родилась новая аристократия – новые капо и новые старшины блоков.