Йожеф Дебрецени – Холодный крематорий. Голод и надежда в Освенциме (страница 16)
В просторном парке осушили искусственное озеро и вырубили большую часть деревьев. Шелковистые ухоженные газоны пали жертвами ржавой железнодорожной колеи, хаотическое рытье канав и колодцев сделало гравийные дорожки непроходимыми.
Под старинным замком появились катакомбы. Их огромная сеть тянулась на километры в ширину и глубину.
Там строился целый подземный город. Наши подозрения относительно того, что мы оказались в сердце новой крупномасштабной линии защиты, находили все новые подтверждения; замок с прилегающей к нему территорией перестраивался под гитлеровскую штаб-квартиру на случай отступления, а в подземельях предстояло разместиться производственным мощностям, выпускающим оружие и боеприпасы.
Мы, все две тысячи человек, должны были влиться в уже существующую армию работников, и без того громадную.
Значит, не газовая камера. Снова рабский труд. Без передышки. Осознав это, я не испытал особенного удовлетворения. Меня совсем не вдохновляла перспектива долгой череды дней, которые ничего не обещают и ничего не дают. Двух суток пешего марша без еды, воды и нормальной одежды вполне хватило для того, чтобы примириться с мыслью о скорой смерти.
Первое впечатление от лагеря отнюдь не вдохновляло. По размерам он значительно превосходил Эйле. До нашего появления его численность составляла четыре тысячи заключенных, но и тогда даже об относительном комфорте там не приходилось и мечтать. Мысль о переполненных вонючих палатках сама по себе нагоняла тоску, но когда я увидел жилища в Фюрстенштайне, Эйле показался мне потерянным раем.
После нашего прибытия в каждой палатке приходилось тесниться чуть ли не пятидесяти узникам, притом что эти лачуги предназначались для двадцати четырех человек. Свободных мест для нас не оказалось. Мы, новички, вторглись в жизни таких же страдальцев непрошеными и нежеланными гостями.
Я оказался в палатке номер 28 – печально знаменитой. Ее обитателей держали в изоляции. Там жили самые настоящие преступники – конечно, тоже евреи, – депортированные в Аушвиц из тюрьмы Кехид близ Шопрона в западной Венгрии. С компанией мне не повезло. Оказаться среди сорока злобных циничных отщепенцев, готовых на все, было больше чем неудачей.
Эти заключенные отбывали длительные сроки за убийства, грабежи и торговлю краденым. В палатке номер 28 не было ни одного «белого воротничка». За решеткой эти люди утратили последние искры человечности, если таковые у них еще оставались. Нетрудно представить, до какого животного состояния они докатились и как принимали новичков, из-за которых им предстояло потесниться еще сильнее, уступив часть своих крошечных лежанок.
Старшим в палатке был Саньи Рот, знаменитый рецидивист. Серийный грабитель, он был приговорен к четырем годам заключения в самом начале немецкой оккупации.
Его приспешники категорически опровергали надуманные нацистские теории об отличии еврейской расы от остальных – в них не было ничего еврейского. Они уже родились преступниками.
В палатку я попал вечером после прибытия. Кроме меня, только маленький Болгар оказался «У Марко». Так окрестили – по названию тюрьмы в Будапеште, расположенной на улице Марко, – пристанище моих новых соседей.
Саньи Рот с отвращением смерил меня взглядом.
– Кто, черт побери, засунул вас сюда?
Неожиданно ответил маленький Болгар:
– Старшина лагеря, я думаю, судя по повязке на руке, это был он.
– Проще было вас обоих пристрелить! Эта свинья же не думает, что может затолкать каких-то уродов в палатку к благородным людям, а? И вообще, нас и так уже двадцать четыре человека.
– Дайте нам место прилечь, товарищи, – обратился я к остальным.
– Ой, наши неженки устали, да? Хотят прилечь? А сидячие места вас не устроят?
Мы огляделись по сторонам. В его словах определенно имелось рациональное зерно: было трудно представить, где в этом хлеву разместиться новоприбывшим.
По счастью, тут в палатку заглянул заместитель старшины – злобный и крикливый. Он пришел убедиться, что новичкам нашли место. И тут случилось чудо. Обитатели номера 28 ворчливо, но покорно сдвинули свои койки. Они явно опасались сердитого человека, обращавшегося с ними как с дикарями.
Кое-как удалось расстелить свои одеяла. Еды нам, конечно, не полагалось, поскольку мы прибыли с «пайками на два дня». Остальные получили свою долю. Узники номера 28 поглощали хлеб, который бросили им как собакам. Где-то в глубине палатки четверо парней отчаянно боролись, скрипя зубами. На четверых заключенных полагалась одна буханка, и они никак не могли ее поделить, несмотря на тщательные измерения – буквально по миллиметрам. Потасовка началась из-за того, что кто-то пытался завладеть большей четвертью.
Даже не обернувшись, Рот швырнул в их сторону доску, после чего воцарилось молчание. Один из недовольных шатаясь поднялся на ноги – лоб его был в крови, – и мрачно уставился на свой кусок. Потом впился в хлеб зубами и начал быстро жевать.
Я потер усталые, воспаленные глаза. Многое было мне здесь в новинку – даже после Эйле. Господи, где мы оказались? Я встретился взглядом с Болгаром – он едва сдерживал слезы.
Остальные в палатке шумно жевали, рыгали и чавкали. Поглощая пищу, они стонали так, будто сношались. Рот вытащил откуда-то закопченную лампу и осторожно поставил ее на деревянную полку над койками. Робкая бледная полоска света озарила пространство. Словно в какой-то пьесе Горького.
Наш старшина жевал кольраби. Внезапно он рассмеялся:
– Досталось три штуки, по два кило каждая.
Он потянулся к полке и продемонстрировал добытые им сокровища.
– Откуда? – воскликнуло сразу несколько голосов.
– Были за кухней. Их вчера привезли. Еще маргарин, капусту и свеклу. На кухне народ чуть с ума не сошел, набивая себе животы.
Глаза, полные зависти и почтения, следили за каждым движением жующих челюстей Саньи Рота.
– Ты пробрался на кухню?
– Тупица! Я ж там два дня работал. Котлы мыл. Проще простого.
– Счастливчик, – воскликнул его сосед чуть ли не с нежностью.
– Вот и нет, – развязно заметил Рот. – Будь так, мне досталась бы четверть пачки маргарина. Черт побери, захожу я вчера на кухню с двумя котлами, а там никого нет. Жрачка прямо на столе. А я засомневался, идиот. Ну и, конечно, явился капо и вытолкал меня пинками под зад. Зайди он хоть минутой позже… Эх…
– Сколько порций в четверти пачки?
– Двадцать как минимум.
Палатка номер 28 мечтает. Фантазии щекочут нервы, возбуждая представления о невероятных яствах.
Никто здесь не бредил об утопическом будущем, как в Эйле. Анализ военного положения от маленького Болгара местных заключенных не интересовал. Градус жестокости тут был еще выше. Палатка номер 28 давно не грезила об освобождении.
Теперь они едва замечали нас. Мой сосед бесцеремонно вытянулся рядом. Я с трудом мог дышать, но протестовать не имело смысла. Обсуждались лагерные события дня: звучали незнакомые фамилии, неизвестные нам происшествия будили споры. Сыпля проклятиями, люди рассуждали про тоннель и про ночную смену, перечисляли тех, кто недавно умер.
Наконец Рот обратился к нам:
– Сигареты есть?
– Да у них только вши, – ответил за нас один из старожилов.
Рот прикрикнул на него:
– Я тебя, что ли, спрашивал, Якши?
Якши, молодой парень с прыщавой физиономией, пригнул голову. Старшина палатки обратился лично ко мне:
– Откуда вы двое?
– Из Эйле.
– Это где?
– Сам не знаю. Шли пешком два дня.
– Через какие города проходили?
– Вальденбург – я только его запомнил.
– Как было в лагере?
– Кошмар.
– Треть или четверть буханки?
– Четверть.
– Прибавки давали?
– Иногда.
– А работа? Обращение?
– Ужас.
Рослый седой старшина произнес негромко:
– Увидите, здесь еще хуже.
И мы увидели. Уже на следующий день. Атмосфера на утренней перекличке была даже более безнадежной, чем в Эйле. В непроницаемой тьме мы брели по щиколотки в жидкой грязи между палатками. Построение проходило у ворот.
Старшины и капо суетились между рядов. Инструменты убеждения – резиновые дубинки – рассыпали удары. Заключенные были еще более оборванными, чем мы, если такое вообще возможно. Хотя, может, нам показалось. Пошатывающиеся тени вокруг постоянно чесались, что доказывало – вшей и здесь в достатке.
Капо сгоняли людей в группы. Со скрещенными на груди руками большие шишки наблюдали за хаосом, стоя у палатки номер один, обиталища старшины лагеря и канцеляристов. Команды выкрикивались на немецком и на венгерском; звучали названия компаний, использовавших рабский труд: