Йожеф Дарваш – Победитель турок (страница 28)

— Ты, господин бан, отменно распек нынче утром рыжего Ульриха, — польстил ему Понграц Сентмиклоши. — От злости он чуть кадык не проглотил.

Бан Янош ничего на это не ответил, только поглядел ему в лицо долгим взглядом. Он не жаловал этого чернявого человечка с торчащими вперед зубами. Знал, что Миклош его сторону держит только по расчету и завтра же, при случае, в глотку ему вцепится. В прошлом году он примыкал к лиге Цилли, но потом вздумалось ему данью обложить, потрясти немного те края, что за Дравой лежат и к владениям графа Ульриха относятся, — вот и стали они великими недругами. Но ничего не поделаешь, надо теперь принимать его лесть с хорошей миной.

— Слыхал я, Ульрих сызнова с австрийским Фридрихом поладить пытается, — заговорил Перени. — Свары из-за Штирии забвенью предадут, и вновь великая дружба завяжется. Ходят слухи, покуда мы тут стоим, они дважды письмами обменялись, скороходы носили…

— Вроде и гусит Искра примирился с ним… С той поры как король наш Альбрехт Ульриха чешского наместничества лишил, Искра помягче стал с графом…

Это произнес Розгони, но все поглядели на бана: что-то он скажет? Хуняди чуял, что явились они к нему с какой-то определенной целью: все, ими сказанное, тому лишь служило, чтобы его настроение прощупать. Он не хотел отталкивать их — ведь кто знает, однажды ему может понадобиться их помощь и союз, — но не чувствовал себя достаточно спокойным для переговоров по существу, а посему отвечал осторожно, общими фразами.

— Легко им на чужой счет договариваться, — с горечью отозвался он. — А вот столковаться насчет турок не желают…

— Ты, господин бан, знатно обрезал Ульриха на совете, они подлинно гибели твоей желают. Мне-то известно, не раз совещались об этом. «Заглотать надо мелких, нахальных зверюшек», — обронил как-то великий Гараи. А ведь и мы все мелкие зверюшки для них, — продолжал намекать Розгони.

— Подавятся, пусть только сунутся!

Однако бан Янош был так уверен лишь на словах: как только речь снова зашла об этом, он мысленно опять стал жестоко винить себя. Что ни говори, а нельзя было выбегать с совета, словно сорвавшийся с привязи разъяренный бык. Если здесь и на словах за себя постоять требуется, что ж, надо тому научиться, видно, слова-то частенько могущественнее любого войска бывают… Они, слова эти, и его погубят, если долго еще под их огнем стоять придется. Но что теперь делать? Вернуться назад к королю? Человек-то мягкий, будто воск, но, кроме доброго слова, ничего дать не может, ведь он весь у них в лапах, по кускам всего его расхватали и держат, не выпускают. Или прямо к недругам пойти да спросить у них в открытую, чего им от него надобно? Нет, их он не убедит, только наврут ему с три короба. Да и пристало ли сереньскому бану так действовать? Незваному являться для переговоров? Нет, настолько он не унизится, хотя его отец и был простым дворянином. Напротив, как раз поэтому! Но что делать? Бросить тут всю эту собачью свадьбу иль двинуть на них со своим войском?

Он не мог больше спокойно сидеть на шкурах, вскочил и тревожно заметался по шатру. Вельможи с удивлением смотрели на него. Он заметил их взгляды и с наигранной веселостью успокоил их:

— Сидите, сидите, господа. У меня что-то ноги совсем онемели. Поразмяться хочу…

Затем, словно речь шла о пустяке, сказал Михаю Силади:

— Сходил бы ты, Михал, в королевский лагерь. Скажи там писцу Витезу, что хочу с ним потолковать. Пусть зайдет, если время сыщется или поблизости ненароком окажется…

Михай Силади простился с гостями и вышел.

— Известно ли вам, господа, — начал бан, чтобы как-то разрядить возникшее напряжение, — известно ли, что, покуда мы тут друг друга поедом едим, давно могли б турок проглотить?

— Господин Сигизмунд похитрее король был, — заметил Мате Таллоци. — Уж он бы как-нибудь изловчился, но заставил бы нас за это время договориться.

— Господин Сигизмунд тоже только обещал направо да налево, а делать не больно-то много делал, — проворчал Перени.

«Оттого, что, и дряхлым стариком будучи, жену твою все обхаживал?» — подумал бан Янош, но ничего не сказал.

Он не вмешивался в разгоревшийся спор. А они, поняв, что сегодня здесь вряд ли зайдет речь о серьезных делах, поднялись и начали прощаться. Бан проводил их, подождал, покуда они сядут на коней, и, чтобы не уезжали вовсе без всякой надежды, еще раз повторил:

— Пусть только сунутся нас глотать — подавятся…

Потом вернулся в шатер и, как всегда после обеда, прилег на шкуры подремать. А Янку решил походить по лагерю, приглядеться, верно ли, будто солдаты ворчат, недовольны скудным обедом.

— Скажи им там как-нибудь поумнее, — наказывал бан брату. — Но ежели умного слова не поймут, не жалей батогов. Тут горланить не место, тут порядку быть надлежит!

Едва приклонив голову на шкуры, он тотчас же заснул — это доброе свойство его натуры никогда ему не изменяло. Иной раз дело доходило до крайности, оборачивалось всем на посмешище. Вот хоть на прошлой неделе — налетела откуда ни возьмись буря, сорвала и унесла брезент с шатра над его головой, а он остался под проливным дождем, полураздетый, босой, и даже не проснулся — снилось ему только, будто скачет он во весь опор на коне и оттого сильно вспотел.

На этот раз он проспал, должно быть, час и вдруг почуял, что его трясут и щекочут, пытаясь разбудить. Янку и Михай Силади трудились прилежно, но их старания усадить его были тщетны — он снова и снова падал, как мертвый, и лишь изредка приоткрывал на мгновенье глаза. Он уже бодрствовал, чувствовал, что с ним возятся, хотел крикнуть Янку пли Михаю, чтобы не щекотали его под мышкой, а не то он лягаться станет — но нервы его, казалось, были парализованы, и даже языком он не мог шевельнуть.

— Проснись, витязь, турок за спиной! — крикнул кто-то, смеясь.

Когда после долгих увещеваний он наконец открыл глаза, то увидел подле себя Яноша Витеза — на цыганистом, смуглом лице его блестели белые зубы. Смущенный, Хуняди с трудом поднялся.

— Это у меня с малолетства; хилым я в ту пору был, чуть не помер, так и осталось во мне, — проворчал он.

Такое объяснение его болезненной сопливости дал проживавший у них прошлые годы итальянский лекарь Тадэ из Тревизо, и с того времени Янош не упускал случая рассказать об этом в свое оправдание. Витез не раз уже слыхал от него сие разъяснение и сейчас только доброжелательно улыбнулся.

— Хоть это ты усвоил из всех дивных наук итальянских!

Бан погрузил голову в лохань с водой, стоявшую в углу шатра, и тотчас стад совсем иным человеком. Теплым рукопожатием он приветствовал Витеза.

— Спасибо, что пришел, буквоед-канцелярист!

— С радостью пришел, спящий лев, достославный бан. Я уж и сам собирался к тебе.

Оруженосец тем временем вытряс шкуры, и оба расположились на них. Янку и Михай вышли из шатра, они остались вдвоем. Бан вынул кубки, сам наполнил вином, друзья выпили.

— За здоровье госпожи Эржебет, — сказал Витез. — Может, снова с ней беда приключилась, что ты таким бешеным стал?

— С ней-то? — Янко махнул рукой. — Я уж из-за того не кручинюсь. Принимаю как есть, как то, чему уж не поможешь.

— Или не пишет?

— Да пишет она, но будто и не пишет. Складно и толково сообщит о делах домашних, о Лацко да Матяше, а больше ничего. Как чужому! Будто долг выполняет. Полюбопытствует, чем я тут занят, про то же, когда домой приедем, даже не спросит.

— Случайное упущение, так и считай!

— Случайное! Десятый год ты так говоришь. Поначалу обнадеживал: погоди, вот дитя появится… Ну, их уже двое у нас. Потом говорил: молода еще… Что ж, теперь и в возраст вошла. А ты все — случайно да случайно. Я уж только тем себя тешу, что такая у нее натура. Холодная и неласковая.

— Да, такая натура, — успокоительно произнес Витез.

— Частенько я себя спрашивал: может, к другому она бы теплее сердцем была? Но пожаловаться на нее не могу. Живет только ради сынов наших, и лишь одно ей интересно — что я для них нажить способен.

— Настоящая мать!

— Только мне и жену настоящую хотелось! — тихо произнес бан.

— Кого чем бог наделил, господин бан. С господом не поспоришь!

— Да я и не спорю с господом, благодарен ему и за то, что он меня ею наделил. Я ведь ее всем сердцем люблю, как уж там ни есть.

— И она тебя любит. По-своему.

— Скажи, Витез, по совести, ты так об этом и думаешь всегда, как говоришь?

— Так и думаю.

— А я ведь ради нее все совершу, что только в силах моих, — сказал бан, воодушевленный и успокоенный.

Витез с кроткой улыбкой глядел на этого седеющего большого ребенка, и доброе, теплое чувство — будто он подаяние дал — охватило его сердце. Он и сосчитать не мог, сколько раз возобновлялся этот разговор, почти в одних и тех же выражениях. И всякий раз его искушало намерение не лгать больше Яношу, откровенно все рассказать, но при виде этого трогательно непосредственного, детского одушевления Витез так и не находил в себе силы вымолвить решающее слово. Этот бесхитростный, неиспорченный воин не понял бы его, но сказанных слов оказалось бы достаточно, чтобы разбить ему жизнь. И не было ли бы это большим грехом, нежели ложь умолчания? Да и что мог он ему сказать? Рассказать можно лишь о случившемся, а не о чувствах, проскользнувших в нескольких жестах и взглядах…

— Свершай, господин бан, что можешь, но не так неразумно, как на утреннем совете!