Йожеф Дарваш – Победитель турок (страница 27)

— Господину сереньскому бану повсюду уже мерещатся язычники да разбойники.

Коварная тихая издевка еще больше обозлила Хуняди, и, совсем выйдя из себя, он заорал:

— Не повсюду, но там, где есть они! Их же и в нашей страны пределах хватает!

Ссора сразу всколыхнула благородных господ — вокруг стола шумели, кричали, размахивали руками, — лишь король испуганно стонал и взывал ко всем с мольбою в голосе:

— По-мирному, по-мирному, благородные господа, по-мирному, по-мирному!..

Вельможи явно были настроены против бана; Янку и Михай Силади, опасаясь, как бы во гневе он не учинил чего-нибудь себе же во вред, схватили Хуняди за руки и поспешили вывести из шатра.

Но бан Янош и тут не успокоился, а продолжал браниться еще яростнее:

— Немецкая свинья, вечно меня дразнит, — ужо выпущу я ему кишки из толстого его брюха! Долго он терпенье мое испытывает. Знаю, что он задумал. Хочет, подлец, чтоб турки меня погубили!

Янку и Михай не мешали его гневным излияниям. Они знали за Хуняди эти неожиданные бурные взрывы и в такие моменты обращались с ним, как с опасным пьяницей: не раздражали уговорами, а лишь следили, чтобы он не причинил вреда себе и другим. Вот и сейчас они кликнули стремянных с конями, усадили Хуняди в седло, сели и сами на коней и, подстроившись так, что бан оказался между ними, поскакали к своему лагерю. Бан позволил им заботиться о нем. Он все еще кипел от полученного оскорбления.

— И ведь, сукин сын, только словами одними меня колет, и все из-за спины норовит! Да еще и прочих натравливает на меня. Эх, встретиться бы разок с ним лицом к лицу, холера ему в бок, я б ему кишки-то выпустил…

Он не обращал внимания даже на то, что стремянные слышат его брань и станут о том рассказывать. В гневе он пришпорил коня, с такой силою саданув его в пах, что конь чуть не застонал и понесся стрелой. Спутники едва за ним поспевали. Бешеная скачка до самого дома как будто вытрясла гнев, но осталась странная подавленность, ощущение неловкости и стыда. Что скажет король, что скажут прочие вельможи? Небось всласть посмеются за его спиной. Почему нет у него таланта столь же ловко обращаться со словами, как умеет это граф Ульрих? Янош положительно боялся рыжего Цилли и, когда они сталкивались на каком-либо совете, терялся, приходил в замешательство…

— К черту! — сердито сказал он, переступив порог шатра.

Оруженосец Цираки по обычаю поднес ему кубок с вином, но Хуняди выбил кубок из рук юноши, с ходу бросился на свое ложе, однако тут же вскочил и пошел в стан воинов; ему хотелось прогнать всякое воспоминание о неприятном случае в совете. Янку и Михай Силади пожелали сопровождать его, но бан отмахнулся, велев им остаться.

Выйдя из шатра, стоящего на искусственном земляном холме, Хуняди оглядел раскинувшийся перед ним лагерь, и на душе его сразу посветлело. Он любил, очень любил это зрелище: выстроившиеся друг подле друга пестрые шатры, сделанные из шкур животных и натянутых полотнищ, пасущиеся на привязи копи, у телег — волы, медленно жующие жвачку. А рядом воины — одни ухаживают за скотом, другие состязаются в ратном деле, третьи просто играют, как дети; голосов ему не было слышно, но краски этой картины так и пылали в бледных лучах уже осеннего солнца. Здесь, в этом мире, Хуняди сразу же опять почувствовал себя настоящим человеком.

Когда он проходил мимо, воины почти не отрывались от своих занятий. Кому-то пришло в голову громко крик-путь ему «виват», другие подхватили приветствие, когда бан уже миновал их, по ни он, ни они не придавали этому серьезного значения. Дисциплина в его войске выражалась не в оказании почестей, а в строгом соблюдении распорядка лагерной жизни. Но уж в этом он спуску не давал.

На разложенных у шатров кострах варился обед. Щекочущие вкусные запахи носились в воздухе. Возле одного костра воины-кашевары, заметив его, засуетились, заспешили и быстро спрятали что-то в шатре. Он сделал вид, будто ничего не заметил, остановился возле них, а когда они решили уже, что опасность миновала, прикрикнул вдруг:

— А ну-ка, что вы там прячете? Живо давайте сюда!

Тогда они вытянули из-под шатра розового, только что зажаренного поросенка:

— Где расстарались? — набросился он на них. — Правду говорите!

— Мы за него деньги оставили, — нерешительно выдавил один.

— Будете врать — самих зажарю, как эту свинью! Разбоем занимаетесь!

Они, втянув шеи, молчали, а Хуняди дал наконец выход накопившемуся в нем гневу:

— Грабители вы, а не воины! На кол посажу, ежели правды не скажете! Где расстарались?

— В Фюрдеше, — признались они наконец.

— Михал! Михал! — закричал Хуняди, зовя Михая Силади, и, покуда один солдат бегал за ним, продолжал исповедовать кашеваров:

— Вам что, жалованья не платили?

— Платили…

— Харчей на каждый божий день не выдавали?

— Выдавали…

— Может, не было моего приказа — грабежа не допускать?

— Был приказ…

— Так будет и еще приказ! Четвертовать вас, псы дьявольские!

От суровой угрозы языки у солдат развязались, и они принялись оправдываться:

— И у Цилли солдаты грабят… И у Гараи… Все грабят. Мало харчей-то…

Отыщи главных зачинщиков, — приказал Янош Михаю Силади, когда тот явился. — Дать им батогов, сколько заслужили.

И пошел дальше, не обращая внимания на ропот солдат. Что он мог им сказать? Еды в лагере и в самом деле было мало, урожай повсюду был скверный, крепостные прятали свои запасы. Тщетно он посылал наказы в Хуняд управляющему Фюштешу, тот смог прислать лишь несколько телег провианта, ведь и там амбары изрядно опустели. Но все же не мог он позволить своим солдатам драть шкуру с собственных его крепостных. Другие так делали, он знал это. Когда надоедало ему лагерное безделье, Хуняди садился на коня и навещал окрестные села, где крепостные одолевали его жалобами на грабежи и разор. Да и Фюштеш то и дело сообщал ему о том же. Иной раз он уже готов был подстеречь со своими воинами отряды, возвращавшиеся в лагерь с добычей, да порубать их саблями, но все-таки сдерживал себя. До последнего времени надеялся, что удастся договориться о походе против турок, и не хотел нарушать мир. Он удовлетворялся тем, что безжалостно наказывал своих солдат, если ловил их на грабеже.

Но теперь? Есть ли смысл после всего, что произошло, попустительствовать чужим?

Когда после долгой прогулки он вернулся в шатер, Янку и Михай, расположившись на медвежьих шкурах, играли в кости.

— На что играете? — спросил он у них.

— На живое мясо, — засмеялся Янку, и его большие здоровые зубы блеснули.

— Какой зверь-то?

— Баба… Есть тут очень подходящая для ночки маркитантка. Нынче явилась.

— Наполовину уже моя! — похвастался Силади.

— Сколько ты выбросил?

— Семь.

— Ну, тогда я ее всю вытяну из-под тебя, — пошутил бан Янош и потянулся за костями. Он выбросил девять.

— Ну, говорил я тебе? — торжествующе засмеялся он.

— Смотри, расскажу я сестрице Эржи про твое чертово везение, — поддразнил его Михай.

— Но-но, не возводи напраслину, не то приударю за Жужкой Печи!

Они от души посмеялись. К бану Яношу сразу вернулось хорошее расположение духа, едва он вспомнил о жене. Исчезла подавленность и грусть, он вновь чувствовал себя сильным и верил, что совершит невозможное и вернется к ней со славою. Нет, нельзя дать себя вытеснить надменным, спесивым вельможам! Ведь в Хуняде его Эржи жаждет славы, неужто же ей понапрасну томиться!..

С волчьим аппетитом он накинулся на поданное к обеду копченое мясо, ел большими кусками, часто запивая вином. Вскоре глаза его заблестели, он громко смеялся и, как обычно, возбужденный вином, принялся рассказывать о былых своих похождениях.

— Когда был я в Италии с королем нашим Сигизмундом, упокой господи душу его, застала нас однажды ночь в маленьком городке. Остановился я на постой у одного ремесленника, а у него дочка была, девица аккуратная, пышная, с ядреной такой задницей. Сразу она мне приглянулась, так и потянуло к ней, но бедняжка по-венгерски не знала, не мог я шепнуть ей про это. Ну, думаю, как уляжемся, пойду к ней, в руках-то у меня и она поймет — и по-итальянски оно так же все делается… Сомлел я немного от усталости, однако около полуночи очнулся. Слез с лежанки и осторожно прокрался туда, где девица спала. Только было хотел к ней забраться, вдруг мой ремесленник как заорет во весь голос. Со сна-то я спутал, не туда направился да как сомну его! Взревел бедняга и, как я ни объяснял ему, ничего не понимал. Пришлось мне знаками ему показывать, по нужде, дескать, выйти хотел…

Они так смеялись, что шатер чуть не лопнул.

— Вот это уж, и в самом деле, не передавай госпоже Эржи, Михай, — сказал бан Янош, вытирая слезы кулаком, измазанным в жиру. — Сраму не оберешься…

Они продолжали потешаться над его историей, заново перебирая все подробности, когда явились гости — Янош Перени, Матко Таллоци, Пал Розгони, Понграц Сентмиклоши. Все это были дворяне не слишком могущественные; сейчас, дабы противостоять желавшим все себе заграбастать Цилли, Гараи и тем, кто к ним тяготел, они потянулись к бану Хуняди, начинавшему входить в силу. Бан не поднялся с медвежьей шкуры, чтобы приветствовать гостей, но пригласил их присесть и тут же снова рассказал им свою историю.

Они тоже долго смеялись. Юный Цираки обнес их по кругу кубками, все выпили.