Йозеф Урбан – Возвращение в Вальбону (страница 4)

– Бог дал, Бог взял, – покорным голосом объяснил ученикам исчезновение одноклассника директор местной школы. – Теперь Оран на вас смотрит с неба, это называется Божье чудо.

Испуганные дети таращились на учителя и при этом тряслись, как бы и их Господь Бог каким-то чудом не забрал на небеса.

Только у Микуна Карка рука чесалась, пока он наконец не смог одолеть искушение и не поднял ее.

У младшего брата Калиманта, который сидел в углу класса рядом с двоюродной сестрой Мирой, почти остановилось дыхание. Он озабоченно завертел головой, коротко взглянул на нее, и она с пониманием положила маленькую ладошку на его руку. Калимант любил ее за отзывчивость, она была не только красивая, но и хитрая, как лисичка. Только и она не знала, что изречет этот чудной Микун через момент.

– Так о чем ты хочешь спросить, мальчик? – Удивленный учитель смерил смельчака строгим взглядом. – Разве ты не слышал о чудесном исчезновении?[11]

– Слышал, господин учитель. – Микун встал, откинул черную челку со лба. – А если кто-то упадет в пропасть, – медленно произнес он, будто подыскивая слова, – это тоже чудо?

Класс зашумел. Калимант на задней лавке застыл, как статуя, словно не веря тому, что сейчас услышал. Мира незаметно пожала плечами – она хорошо знала, какой Микун чудной. Калимант ей улыбнулся, хотя у него тряслись под партой колени. В голове промелькнула мысль, не выдаст ли ей что-то его смятение.

– Нет. – Учитель дал Микуну знак, чтобы тот сел. – Это называют несчастьем! Это нечто плохое, что становится для человека совершенной неожиданностью.

Но Микун вот-вот готовился заговорить снова. Калимант чувствовал, какими будут его следующие слова: что чудо исчезновения и падение в пропасть в горах Проклетие – это одно и то же.

– Брат позавчера в сарае голову ушиб, – выкрикнул Калимант, чтобы спасти ситуацию. – Мама его отпаивает маковым отваром – может, поэтому он задает такие глупые вопросы?!

Ученики заржали, Мира прижала маленькую ладошку к губам, и директор на всякий случай на минутку отвернулся к окну. Только Микун сидел как пень, глядя в землю, будто заглядывая на самое дно пропасти. А поскольку там темно, он размышлял, там ли все еще лежит разбитое тело его одноклассника Орана, или Господь Бог чудом исчезновения забрал его прямо к себе на небеса.

Спустя двадцать два года клятву нарушил сам Калимант, но тогда в Тете давно забыли об Оране. В Косово полыхала война, и предприимчивый сын использовал отцовскую пещеру в качестве склада на тропе контрабандистов. С Мирой, хотя она и была его двоюродной сестрой, он временами спал. Все это знали, но никто не совал нос в чужие дела, потому что у Калиманта были знакомые как в албанской Шкодре, так и в освободительной армии с косовской стороны границы. Его приятелем был даже сам Хасан Тахири – самый известный предводитель албанских повстанцев, который все время носил камуфляжную форму и патронташ через грудь крест-накрест. С Калимантом просто не было смысла связываться. Даже его отец не сказал ему ни единого слова. Он знал, чем сын зарабатывает на жизнь, но насчет Миры он его прекрасно понимал. Отец хорошо знал, что в их заброшенном краю сын не нашел бы женщину красивее и умнее.

Микун положил рюкзак на выступ скалы рядом с собой, он должен был остановиться тут, у пропасти. Вблизи виднелась куча дров, оставшихся после вчерашнего костра. У входа в пещеру было сухо даже после самых сильных ливней. Между камнями вокруг костровища валялась цветная резинка для волос. Он поднял ее, натянул между пальцев и поднес к носу. С запахом начали возвращаться вчерашние образы и звуки, но он не хотел ничего видеть и слышать, поэтому быстро сунул резинку в карман.

Мешки были свалены под нависшей скалой, повсюду вокруг все еще были видны следы на песке. Он, сам того не желая, слышал вчерашние слова, которые звучали тут вокруг костра. Свой главный номер он не забыл и тогда. Студенты смотрели на него восхищенно, когда он склонился над известняковой кромкой. Фонарь с тремя батарейками светил так же далеко, как и двадцать лет назад. Микун взял в руки камень, бросил его вниз, считая: двадцать один, двадцать два… Слова отмеряют время, камень летит, ударяясь о стены пропасти. Сколько раз он пробовал кидать камни, но никогда не досчитывал до конца, как и сегодня. Последний удар о дно никто не услышит. Студенты изумленно галдели, один из них по-чешски говорил, что это путешествие того стоило. Микун невольно кивал, не понимая чужую речь.

– Оран, друг! – кричал он в пропасть.

Албанские слова были непонятны студентам.

– Прости меня, что я дал тебе добежать сюда!

На лице Микуна было выражение старого убийцы, который еще не совершил все, что должен…

Дождь шел все сильнее, когда он снова вышел на тропу, ведущую в Тет. Он шагал упорно, как это умел только он, ни разу не оглянувшись. Микун остановился только в седловине наверху, сквозь густой туман едва ли было видно на пять шагов вперед. Родная деревня предстала пред ним еще через час ходьбы. Белая каша тумана рассеялась, но дождь не прекращался. Падающие с неба капли были цвета олова, казалось, они предвещают всемирный потоп. Пыльная дорога намокла, заросшая голова Микуна тоже. Будто вода хотела смыть грехи с суровой земли и сбить с ног этого странного путника, контрабандиста и фальшивого проводника туристов по горным тропам. Микун знал, что грехи его не смоет и сам Иисус Христос. Потому что тот, как и он сам, был сыном плотника.

Он вспомнил о брате, который уже несколько дней договаривался со своими товарищами из АОК[12] о торговле. Эта сделка была самой важной: речь шла об огромных деньгах. Микун тоже помогал брату, но его терзали плохие предчувствия. Он шел между первыми каменными домами, его заляпанные грязью резиновые сапоги ступали прямо по лужам, и вода брызгала во все стороны. Микун подошел к школе – там теперь учит детей двоюродная сестра Мира, любовница брата Калиманта. Еще перед каникулами она ходила туда каждое утро к девяти, а теперь август и идет дождь, поэтому занятий нет. Английский язык Мира выучила в университете в Шкодре, там же изучила и географию. Может быть, поэтому она знала здешний край так хорошо, знала почти о каждой тропинке. Вот только о той, что ведет к пещере, не имела никакого представления.

Со студентами, которых она поселила у себя в доме, Мира говорила по-английски. Двух братьев и девушку одного из них она проводила до места, о котором ни в одном путеводителе не прочитаешь. Но и Микун ходил с ними по узким тропкам, как приказал ему брат Калимант перед отъездом в Косово. Каждый день он разводил у тропы огонь и варил обед. Он лишнего не говорил, потому что, кроме албанского, других языков не знал. Он злился на Миру, смеявшуюся над ним, когда вместо слов он использовал руки, а иногда и ноги. Он стеснялся этого, но мучительнее всего были мысли о высокой черноволосой девушке со стрижкой каре. Когда он брел за группой, его глаза следили за каждым ее отточенным движением, каждым жестом и каждым шагом. Он пожирал ее глазами. Такое было с ним впервые в жизни, чтобы женщина так занимала его внимание. Несколько раз по дороге она обращалась к нему, но он никогда не знал, что должен ответить, поэтому все больше отставал. Брат ему еще перед отъездом велел никому не надоедать своими сказками о здешних пещерах. Так что Микун готовил еду участникам экскурсии, носил им в большом рюкзаке второй завтрак и молча завидовал. В субботу он один отправился с ними в путь до Вальбоны, точно по заранее согласованному плану. Мира осталась дома – она была сильно простужена после нескольких прошлых дней, проведенных в горах. Так что он не должен был ничего объяснять ей и выдумывать. Двоюродная сестра просто думала, что он замещает ее во время этого двухдневного похода. Микун решил по дороге показать студентам пещеру и пропасть, но Калиманту он об этом ничего не сказал.

Теперь он возвращается в деревню, идет один, и настроение у него собачье, а к тому же навстречу ему издалека, от деревни ковыляет отец. На нем черный пиджак, снизу сияет белая рубашка. На голове у отца шапка из кроличьих хвостов, по ней стекают струйки воды – те, что не впитываются в грубую ткань пиджака, падают на дорогу и торопятся мутными ручейками к шумящей реке.

Микун замедлил шаг, глядя на отца, который помахал ему палкой. Сын поднял руку, но вместо приветствия посмотрел на часы. Золотой браслет ярко заблестел, несмотря на серое небо. Часы он получил от брата за доставку стокилограммовой посылки с гашишем в лагерь на другой стороне границы. Забрызганный водой циферблат показывал число «тринадцать». Он боялся этого числа, потому что тринадцатого, двадцать лет тому назад, потерялся его друг Оран. Микун проклинал день, когда отец привел его в пещеру. Не будь этой пропасти – может быть, все в его жизни сложилось бы иначе.

У Микуна было чувство, что он знал о ней все, но он не был в этом уверен. Самым тяжелым было, что он только смотрел, не произнося ни слова. Где-то внутри у него зрело чувство, будто пропасть ждет его возвращения. Он ускорил шаги: ему хотелось, чтобы все поскорее осталось позади. Целый день он мок в этих проклятых горах, ему самому казалось, что его кто-то проклял – может, отец, может, Оран, когда падал вниз. Но и сегодняшнее прощание в Вальбоне не добавило ему радости. Потоки небесной воды дробились о крышу старой каменной башни. В деревне ее никто не называл иначе, чем Кулла. Отец в черной шапке о чем-то догадывался, иначе он не стоял бы тут под дождем, как палач. С Калимантом он разошелся два года назад – они рассорились из-за контрабандного провоза девушек из окрестных хуторов. В Косово на них был спрос, и брат легко его удовлетворял. Он выбирал только самых красивых, из самых бедных семей – такие обходились дешевле всего. Бо́льшую часть своего времени он проводил на собственной латифундии с коноплей или в полицейском участке. Отец выгнал Микуна из дому два месяца назад из-за того, что тот привел сербских пленников. С того времени Микун жил у Миры.