Йозеф Рот – Поверитель мер и весов (страница 9)

Но касалось это лишь окружного суда. Земельный же суд к этому району не имел почти никакого отношения. Если случалось какое-нибудь убийство или убийство с целью грабежа, то такое преступление вообще не расследовалось полицией. В целом же в тех местах подобные истории происходили редко. В основном попадались только мошенники. А поскольку мошенниками были почти все, то никто ни на кого не доносил.

Таким образом, земельный суд был задействован настолько мало, что он чуть ли не завидовал окружному, и поэтому дело Ядловкера было воспринято им с радостью.

Прежде всего нужно было допросить множество свидетелей. И все владельцы торговых точек на базарной площади вызвались быть свидетелями, ибо им оплачивалась дорога туда и обратно, а кроме того, возмещались понесенные ими расходы — одна крона тридцать шесть геллеров.

Поскольку считалось, что, сказав что-либо в пользу обвиняемого Ядловкера, свидетели не получат полной компенсации, говорилось только дурное. Даже госпожа Чачкес, по сути дела возбудившая этот процесс, сказала, что и поверитель стандартов Айбеншюц, и жандармский вахмистр Слама обращались с ней в высшей степени гуманно.

Прокурор предъявил Ядловкеру обвинения в неподчинении государственной власти и богохульстве. Поверитель стандартов Айбеншюц и жандармский вахмистр Слама подтвердили эти обвинения под присягой.

Защитник Ядловкера обратил внимание присяжных заседателей на то, что поверитель стандартов, являясь, по сути, муниципальным служащим, не имел никакого права спрашивать с Ядловкера разрешение на торговлю. Далее, посягнув на личность Ядловкера, он присвоил себе право его арестовать и даже заковать в кандалы. И потом, богохульствуя, Ядловкер упоминал Господа не вообще, а в частности, то есть, говоря «ваш Бог», в виду он имел лишь Бога чиновников!

К сожалению, вдобавок обнаружилось, что Ядловкер бежал из Одессы и что когда-то, много лет назад, он убил человека.

В ходе судебного разбирательства свидетельские показания подруги Ядловкера госпожи Ойфемии Никич хоть и произвели на суд присяжных определенное впечатление, но были незначительными.

Торжествующее правосудие не помешало ей с прямо-таки злобным радушием сообщить, что своего друга Лейбуша Ядловкера она всегда знала как человека очень вспыльчивого и самое главное — неверующего.

На скамье подсудимых между двумя вахтерами сидел несчастный, обессиленный Ядловкер. И не только потому, что не смог оправдаться, у него и в мыслях не было, что это вообще возможно. Была раскрыта вся его жизнь, было выявлено, что он иммигрировал из России и что однажды в Одессе убил человека.

Он молчал, потому что убил не одного, а нескольких человек. И звали его не Ядловкер, а Крамриш. Он присвоил себе документы и, разумеется, имя одной из своих жертв.

В конце концов его приговорили к двум годам каторги. Наказание усиливалось еще тем, что каждую пятницу (в день злодеяния) ему не будут давать пищу.

Увели Ядловкера тихо и бесповоротно.

19

Поверитель стандартов Айбеншюц чувствовал себя так, будто приговорили не Лейбуша Ядловкера, а его самого. Почему — об этом у него не было ни малейшего представления. Он решил, что больше никогда не появится в приграничном трактире. И все же глазами он искал Ойфемию, но она исчезла, исчезла каким-то непонятным образом.

Вместе с вахмистром Слама в полном молчании Айбеншюц ехал домой. Дорога была дальняя, километров тринадцать. И хотя в пути вахмистр неоднократно пытался заговорить, поверитель стандартов молчал. Вахмистра Слама этот судебный процесс чрезвычайно взбодрил, тогда как поверителя стандартов Айбеншюца, наоборот, сильно подкосил.

Он, Анзельм Айбеншюц, находился в странном состоянии. С состраданием и даже с подлинной грустью вспоминая бедного Ядловкера, он в то же время не мог от себя скрыть, что эти два года, которые получил Ядловкер, очень его радуют. Он не знал точно почему, или, собственно, знал, а только не хотел себе в этом признаться.

В нем шла борьба: должен или не должен он признаться себе в этом.

Казалось, что жандармский вахмистр Слама по дороге нес невесть что. Никогда прежде, так думал Айбеншюц, тот не говорил так много глупостей.

Наступил вечер. Они ехали по широкой песчаной проселочной дороге, по обеим сторонам тянулись леса. Ехали они на запад, и садящееся красноватое солнце, ослепляя, мягко светило прямо им в глаза. А на опушке леса, словно напившись солнечного золота и теперь излучая его изнутри, сияли придорожные ели. Слышалось неутомимое посвистывание, чириканье и заливистое пение птиц. Остро пахло смолой, этим неумолимо терпким, сладким и одновременно горьким, текущим из нескончаемых лесов ароматом, который так волновал поверителя стандартов Айбеншюца. Чтобы ускорить ход, он бережно погладил лошадь кнутом по правому боку. Но для чего спешить? Куда торопиться?

Домой? А был ли у него еще дом? Разве не визжит в нем сейчас какой-то чужой младенец, младенец Новака? Господи, что он знает, этот бедный поверитель стандартов!

Он казался себе совершенно голым, будто раздетым самой судьбой. Он стыдился себя, и самым ужасным было то, что, по сути, он не знал, чего, чего именно он стыдится. Раньше он подгонял лошадь, а теперь точно так старался ее удержать.

На небе, так далеко и так непостижимо, уже блестели звезды. Время от времени Айбеншюц смотрел на них. Он искал утешения и некоторым образом пытался втереться к ним в доверие. Прежде он на них никогда не смотрел, тем более — любил. А теперь, ему мнилось, что хоть издалека, но они, как очень дальние родственники, все же принимают участие в его жизни.

И вот они приехали в Златоград.

— Вы здесь сойдете? — спросил Айбеншюц.

— Да, конечно. Я так устал, — сказал вахмистр.

Жандармский вахмистр Слама жил на краю города, там, где уходит дорога на Швабы.

Белая стрелка на распадающемся деревянном щите, указывая путь, едва не пронзала синеву этой ночи.

Попрощавшись с жандармским вахмистром, поверитель стандартов вообще-то собирался ехать домой, но стрелка, эта так сильно сверкающая стрелка…

Одним словом, Айбеншюц повернул повозку и поехал в Швабы, поехал в приграничный трактир.

20

Как выяснилось после вынесения приговора, Ядловкер оставил несколько закладных на трактир. В городке и вообще во всем округе сразу же возник вопрос: к кому временно должны перейти права на приграничный трактир в Швабах? Официально — временно, а в действительности — навсегда. Владение трактиром было делом выгодным, уже давно вызывавшим зависть к Лейбушу Ядловкеру. В этот вечер, не сговариваясь, в трактире собрались пятеро кредиторов по закладным. Все пятеро пришли почти в одно и то же время, и все они были напуганы встречей с другими кредиторами. Самым богатым из них был Каптурак. Он приводил сюда дезертиров, он ими торговал, и только он один точно знал, какие доходы приносят здешние сделки. По ту сторону границы, на русской земле, ему принадлежал точно такой же трактир. Остальные кредиторы — торговец кораллами Пиченик, торговец рыбой Балабан, извозчик Манес и молочник Острозецер — были дилетантами, и все четверо были гораздо глупее маленького Каптурака. За столом также сидела госпожа Ойфемия Никич, она тоже имела отношение к закладным. Во время переговоров все пятеро хоть и не смотрели на нее, но знали, что она здесь и ко всему прислушивается. Все эти кредиторы ей не нравились: ни слишком тощий Пиченик, ни слишком толстый Балабан, ни нахальный извозчик Манес, ни рябой, с редкой козлиной бородкой, Острозецер. Больше других Ойфемии нравился крохотный Каптурак. Был он и мал, и уродлив, однако поизворотливее и побогаче всех остальных. Рядом с ним она и села. Чокаясь стаканами, они пили за здоровье осужденного Ядловкера.

В этот момент послышался звук приближающейся повозки, и, тотчас сообразив, что это повозка поверителя стандартов, Ойфемия встала. Ее тянуло к нему, он на самом деле ей нравился. Но и деньги, и чувство защищенности, и трактир, и закрепленный за ней магазин — все это ей нравилось тоже. А еще — бедный, отбывающий каторгу Ядловкер. Но Ядловкер — лишь в воспоминаниях о их лучших часах. Ибо у нее, как у множества пустых людей, был благодарный нрав. Вспоминая, она становилась меланхоличной и сердечной. Итак, услышав повозку поверителя стандартов, Ойфемия вскочила.

Он вошел, большой и статный. При этом все остальные как бы стерлись, исчезли. Его пушистые, светлые, прямо-таки богатырские усы сияли сильнее трех керосиновых ламп, стоявших в центре комнаты. Все пятеро кредиторов при его появлении тоже встали. Едва с ними поздоровавшись, он сел. Сел, сознавая свою власть, сел так, будто за ним неуверенно, но достоверно, как всегда с обнаженным штыком, в сверкающей остроконечной каске стоял жандармский вахмистр Слама.

Разговор угас. Вскоре, точно побитые собаки, кредиторы ушли.

21

Надо иметь в виду, что швабский приграничный трактир был трактиром необычным. Его опекало само государство. Судя по всему, государству было важно знать, сколько и какие дезертиры ежедневно прибывают из России. Одним прекрасным днем государство беспокоится об одном, назавтра — о другом. Оно беспокоится даже о товаре госпожи Чачкес, о гирях Балабана, об обязанных посещать школу детях Пиченика. Оно беспокоится о прививках, о налогах, о свадьбах и разводах, о завещаниях и наследствах, о контрабандистах и фальшивомонетчиках. Так почему же ему не беспокоиться о трактире Ядловкера, в который сбегаются все дезертиры? Бдительно следя за приграничным трактиром, окружное управление преследовало политические интересы. Во имя этого оно и обратилось в златоградский муниципалитет, который и назначил временным управляющим приграничного трактира поверителя стандартов Айбеншюца.