Йозеф Рот – Поверитель мер и весов (страница 11)

Считалось, что он ничего не понимает, но он все понимал. Потому, наверное, понимал, что был глухим и старым. Некоторые слабые на ухо люди бывают очень наблюдательными.

Сев у окна, поверитель стандартов выпил медовухи и закусил подсоленным горошком. С верноподданническим радушием, без всякой надобности, чтобы лишь поздороваться, к нему подошел Каптурак. Поверителю стандартов такая фамильярность была противна. Как ни странно, но он должен был констатировать, что его возросшая чувствительность по отношению к происходящему в природе сделала его более восприимчивым и к человеческой подлости. Поверитель стандартов находил несправедливым, что Каптурак гуляет на свободе, в то время как Ядловкер отбывает наказание. Жаль, что, не нарушая закона, тип этот не давал никакого предлога для ареста. У него не было ни магазина, ни весов, ни гирь.

Но ничего, придет день — попадется.

Айбеншюц еще немного выпил, потом встал и, приказав служанке позвать Ойфемию, подошел к лестнице.

Каптурак продолжал каждый день, а вернее, каждую ночь приводить в трактир русских дезертиров. На них можно было хорошо заработать, ведь они были в отчаянье, а отчаявшиеся люди дают деньги. Попадались среди них и провокаторы, доносившие на своих же товарищей, а кроме того, сообщавшие о положении дел на границе. В задачу поверителя стандартов отнюдь не входил полицейский надзор, не было этого и в натуре Анзельма Айбеншюца, однако он был внимателен, прислушивался к разговорам и запоминал лица. Все это претило ему, и тем не менее он это делал.

Ойфемия в это время находилась не в своей расположенной наверху комнате, а неподалеку, в магазине, где она продавала крестьянам скипидар, крупу, табак, селедку, шпроты, фольгу и синьку для побелки. Работал магазин только два дня в неделю: в понедельник и в четверг. Как раз был четверг. Напрасно Айбеншюц ждал Ойфемию у лестницы, к его удивлению, она появилась с другой стороны.

Она протянула ему руку, и он вспомнил, как пару недель назад, весной, эта рука плыла к нему сквозь серебристую синеву ночи. Он взял ее руку и держал, как ему показалось, дольше принятого. Ну что он мог с собой поделать?

— Что вам угодно? — спросила Ойфемия.

Он хотел сказать, что прибыл по долгу службы, но сказал:

— Я хотел снова увидеть вас!

— Пойдемте в магазин, — сказала она, — у меня нет времени, там ждут покупатели.

Уже начинался золотой летний вечер. В трактире дезертиры пели свои песни. Они пили чай и шнапс, и после каждого глотка вытирали с лица пот висевшим на шее полотенцем. Когда Ойфемия с поверителем стандартов выходили из трактира, они на мгновение замолкли.

В маленьком магазинчике было много крестьян и евреев. Им нужен был скипидар, свечи, наждачная бумага, селедка, табак, синька…

Айбенщюц, который так часто сюда наведывался как исполнитель неумолимых законов, как проверяющий весы и гири чиновник, неожиданно оказался стоящим рядом с Ойфемией по ту сторону прилавка. И, словно своему ученику, она приказывала ему кого-то обслужить, что-то принести, что-то взвесить, что-то наполнить. Он слушался. А что было делать? Он даже не осознавал, что ее слушается.

Покупатели разошлись, и Ойфемия с поверителем стандартов тоже покинули магазин.

Возвращаясь в трактир, они прошли вместе не более трех шагов, но поверителю стандартов показалось, что путь этот длился страшно долго. Уже ощущалась свежая прохлада наступающей летней ночи.

23

Этой ночью он оставался в трактире долго, до самого рассвета, до того часа, когда пришел поселковый полицейский Арбиш, чтобы увести дезертиров. Впервые за много недель в это утро небо было затянуто облаками. Восходящее солнце, когда Айбеншюц выезжал из ворот трактира, было красным, маленьким и напоминало попавший на небо апельсин. В воздухе отчетливо пахло сыростью, давно ожидаемым дождем. Навстречу Айбеншюцу дул теплый ветер, и, хотя пил он всю ночь напролет, был он свежим и как будто невесомым. Он чувствовал себя совсем молодым, и ему представлялось, что до сего часа он ничего еще не пережил, вообще ничего. Его жизнь только начиналась. Он был уже на полпути к дому, когда полил дождь. Поначалу небольшой, он постепенно становился все сильнее и сильнее. Повсюду все дышало его нежной благодатью. Казалось, все, что только встречалось на пути, с готовностью ему покорялось. Липы склоняли свои верхушки, а ивовые кустарники по обеим сторонам проезжей тропы через болото тянулись вверх и сладострастно трепетали под его теплыми струями. Совершенно неожиданно послышалось так давно недостающее Айбеншюцу пение птиц. Громче всех голосили дрозды.

Странно и непривычно, сказал он себе, что во время дождя поют птицы. Наверное, как и я, они приветствуют его. Но как вообще могло случиться, чтобы я приветствовал дождь? Какое мне до него дело? Как сильно я изменился, живя здесь! Дождь, птицы… С какой стати они волнуют меня? И вдруг, сам не зная почему, он натянул поводья, и лошадь остановилась.

Так и сидел на козлах, притаившись под проливным дождем, поверитель стандартов. Его мягкая соломенная шляпа свисала с головы, как мокрая тряпка, а он вместо того чтобы ехать дальше, все сидел и сидел.

Внезапно, щелкнув кнутом и пустив лошадь галопом, он развернулся и не более чем через полчаса был снова в Швабах. Дождь продолжал хлестать как из ведра.

На постоялом дворе Айбеншюц рассказал Онуфрию, что дождем так сильно размыло дорогу, что никто не мог проехать и что лучше уж переждать непогоду здесь. Он снял комнату, лег и спокойно, без сновидений проспал до самого вечера.

Дождь давно уже прекратился. Листва и лежавшие во дворе перед трактиром камни были мокрыми, на небе не было ни облачка, а солнце в полном своем блеске вот-вот собиралось садиться.

Поверитель стандартов направился в трактир.

24

Он ждал Ойфемию, но она не приходила. Он сидел, подперев голову руками, и не вполне понимал, что он тут делает. Сквозь исходивший от других гостей шум он слышал неустанное, настойчивое тиканье настенных часов. Постепенно Айбеншюц начал думать, что попал сюда не по доброй воле, что его сюда кто-то привел. Он только не мог вспомнить, кто это был, и не знал, кто бы это вообще мог быть.

Точно от сквозняка, открылась дверь, и вошел Каптурак. Вошел и прямиком двинулся к поверителю стандартов.

— Ну что, сыграем партию? — спросил он.

— Сыграем!

Были сыграны одна, две, три партии… Все они были проиграны, а Ойфемия так и не появилась. Проиграны были не только партии в торок, проиграны были и этот день, и эта ночь. Айбеншюц не знал, что делать. Он не проронил ни слова, даже Каптураку. Он ждал. Она не пришла.

Около трех часов ночи один дезертир заиграл на баяне «Я любил тебя», и все его товарищи заплакали. Они оплакивали свою родину, от которой только что сами отреклись, но в этот момент томились по ней больше, чем по свободе.

У всех в глазах стояли слезы. Сухими оставались только глаза Каптурака, его не мог разжалобить никакой баян. Он сам перевел дезертиров через границу, он жил за счет этого, за счет их тоски по дому и по свободе.

Даже поверителю стандартов стало не по себе. Он прислушивался к мелодии «Я любил тебя» и чувствовал, как влажнеют его глаза.

Почти сразу, как только заиграл баянист, Каптурак спросил, не хочет ли Айбеншюц сыграть еще одну партию. Тот согласился и снова проиграл.

Когда он встал из-за стола, уже серело утро. Поднимаясь по лестнице, он должен был обеими руками крепко держаться за перила. Нетвердой походкой войдя в свой номер, он, как когда-то во времена маневров, лег на кровать одетый и заснул крепким, глубоким сном.

Разбудило его пение первых птиц. Тотчас проснувшись, он сразу сообразил, где находится, и нисколько этому не удивился.

Его озадачило, что у него с собой ничего не было для умывания и бритья. Он ощущал себя грязным и даже каким-то ущербным, но все равно спустился вниз.

Через открытые окна струилось сочное летнее утро. На полу еще спали дезертиры, но ни утреннее солнце, ни громкое пение дроздов не могли их разбудить.

Айбеншюц сел за стол и выпил чай. Его обслуживал Онуфрий.

— А где Ойфемия? — спросил поверитель стандартов.

— Не знаю, — ответил Онуфрий.

— Я хотел бы ее увидеть. Мне надо сообщить ей что-то важное.

— Хорошо, — сказал Онуфрий продолжавшему сидеть Айбеншюцу.

И она вскоре пришла. Такой неумытый, с отросшей щетиной, он смутился и сказал:

— Я ждал вас всю ночь.

— Ну, вот вы меня и видите! — ответила она. — Вы ведь останетесь?

Он даже не догадывался, что пришел сюда, чтобы остаться. Как все просто! Конечно! Разве его там, дома, что-то держит?

— Да-да, — сказал он, обращаясь через открытую дверь к раннему утру.

На полу медленно пробуждались люди. Какое-то время они еще тупо, сидя на корточках, терли глаза и только спустя несколько минут замечали, что утро уже наступило. Потом, чтобы умыться, они друг за другом вышли во двор, к колодцу.

Айбеншюц и Ойфемия остались одни в этом вдруг расширившемся пространстве. И у него возникло впечатление, что это утро как бы растянулось и вобрало в себя еще и вчерашние запахи. Пахло одеждой, спящими мужчинами, водкой, медовухой, а еще летом и Ойфемией. Все запахи, обрушившись на бедного Айбеншюца, привели его в замешательство, но тем не менее он безошибочно их распознавал.