Йозеф Рот – Поверитель мер и весов (страница 10)

Вследствие этого Айбеншюц ощутил одновременно большую радость и сильное смятение. Он радовался и не знал чему. Он боялся и не знал, чего боится. Получив официальную бумагу с надписью «строго конфиденциально», в которой муниципалитет по распоряжению государственного политического ведомства просил его «в период отсутствия хозяина трактира и бакалейного магазина Лейбуша Ядловкера взять на себя надзор за экономическими и прочими операциями», он подумал, что его в одночасье коснулось и счастье, и несчастье. Он ощущал себя человеком, которому снится, что он стоит в огромном вольном поле и его обдувают сразу два ветра — северный и южный. Что в лицо ему одновременно и настойчиво дышат горечь страданий и сладость наслаждений.

Правда, он мог отказаться от непомерных требований муниципалитета. В письме значилось: «принятие предложения или отказ от него — по Вашему усмотрению». Но из-за этого положение поверителя стандартов становилось еще тяжелее, решения он принимать не привык. Двенадцать лет службы приучили его к повиновению. Остался бы он в казарме, в армии! С поникшей головой, держа в руке шляпу, он очень медленно шел домой. У него было много времени, и он представлял себе, что дорога стала длиннее, чем обычно. Каким-то удивительным образом он перестал чувствовать отвращение к своему дому и к тому, что в нем скрывалось, — к своей жене и к чужому ребенку. С того вечера, когда акушерка принесла Айбеншюцу младенца, он его не видел. Жена тоже не показывалась в те часы, когда он бывал дома. И только иногда через закрытую дверь слышал он детский плач. Это доставляло ему какое-то особое удовольствие и, как ни странно, не мешало. Он даже ухмылялся про себя, когда малютка сильно кричал. Его крик означал, что он на что-то досадует. Досадовала и его мама, и горничная Ядвига. Пусть они все досадуют!

Этим вечером за дверью было тихо. Безмолвно вошедшая Ядвига принесла сразу и суп, и мясо, потому что Айбеншюц запретил ей дважды за вечер заходить в его комнату. Торопливо съев половину, он отставил тарелку. Ему недоставало детского плача и успокаивающего пения жены.

Во время еды Айбеншюц достал из кармана строго конфиденциальное письмо и перечел его еще раз. Некоторое время он думал, что из слов и даже из букв могли бы появиться новые возможности, новые трактовки, но после того как письмо было прочитано уже несколько раз, он вынужден был признаться, что ничего таинственного оно не содержало и что никакого иного смысла в нем не было.

Без сомнений, пришло время принимать решение! Перед ним еще стояла наполовину полная тарелка. Он встал, направился в сарай, выкатил во двор повозку, затем зашел в конюшню, запряг Якоба и поехал.

Положив поводья на спину лошади, он сложил руки на коленях. Слева в кожаном чехле болтался кнут. Поверитель стандартов был спокоен.

Через некоторое время, без поводьев, без кнута и без окриков лошадь привезла его в Швабы, прямо к дверям приграничного трактира.

Не мешкая, Айбеншюц справился о госпоже Ойфемии. Садиться он не стал. Ему казалось необходимым принять в некотором роде деловую позу, как будто он прибыл с твердым намерением взять руководство хозяйством в свои руки. Деловая поза — сказал он себе и, не снимая шляпы, остался стоять у подножия лестницы. Прошло какое-то время, прежде чем он услышал ее каблучки. Он не посмотрел наверх, но ему показалось, что он ясно увидел ее ступню, ее узкую, длинную ступню в узкой, длинной туфельке. Уже зашуршала ее присборенная вишневая юбка. На жестких, деревянных, непокрытых ступеньках уже зазвучали ее уверенные, ровные шаги. Айбеншюцу не хотелось поднимать глаза. Ему приятней было представить себе, как она идет, как шевелятся многочисленные складки ее одежды. Эта лестница должна бы иметь намного больше ступенек. Но Ойфемия уже спустилась, она уже перед ним. Он снял шляпу.

Смотря поверх ее головы, но все равно слишком отчетливо различая блеск ее иссиня-черных волос, он сказал:

— Я должен вам сообщить нечто особенное!

— Так говорите же!

— Нет, нечто совершенно особенное! Не здесь!

— Тогда выйдем, — направляясь к двери, сказала она.

Над двором стояла большая, снисходительная луна. Неустанно лаяла собака. Привязанная к воротам, точно в раздумье опустив голову, стояла лошадь. Оглушительно сладко пахла акация. Айбеншюцу чудилось, что все запахи этой весенней ночи исходили лишь от одной женщины, что она единственная передавала и блеск луны, и ароматы всех акаций мира.

— Я здесь сегодня по служебным делам, — сказал он, и вскоре добавил: — Говорю вам это, Ойфемия, потому что доверяю вам. Этого не должен знать ни один кредитор. Я уполномочен управлять трактиром и присматривать за ним, и, если вы захотите, мы сможем хорошо поладить.

— Конечно, — ответила она, — почему бы нет? Мы отлично поладим!

Ему показалось, что в серебристо-синей ночи голос ее прозвучал иначе, не так, как в доме.

Он был звучным, ясным и кротким, в нем слышалась какая-то закругленность. Айбеншюцу мнилось, что ее голос изгибается над ним, что он его почти видит, осязает.

Только спустя мгновение после того как голос затих, Айбеншюц понял, что́ этот голос произнес. Они поладят, поладят… Отчего же нет?

— Понимаете, это строго конфиденциально, — сказал он, — вы ведь никому ничего не скажете?

— Никому ни единого слова, — протягивая ему свою белую, будто сквозь серебристую ночь плывущую руку, сказала она.

Прежде чем взять эту плывущую к нему белую вещь, он очень долго смотрел на нее, а потом надолго задержал в своей руке. Рука одновременно была холодной и теплой. Изнутри теплой, а сверху холодной. Когда он ее отпустил, Ойфемия усмехнулась, и в синеве ночи отчетливо были видны ее сверкающие белизной зубы.

Она быстро повернулась, и ее пышная юбка издала совсем тихий, шелестящий звук. Одежда жила собственной жизнью. Это был своего рода живой, волшебный шатер. Он шептал, он опьянял.

Когда поверитель стандартов вернулся в трактир, там за столом сидели вахмистр Слама и жулик Каптурак. Они играли в тарок. Айбеншюц подсел к ним.

— Бедняга Ядловкер, — сказал Каптурак, — а, господин поверитель?

Айбеншюц ничего не ответил, но жандарм Слама, не сдержавшись, сказал:

— Господин Каптурак, мы и до вас доберемся! Еще одну партию, любезный?

22

В большинстве случаев люди уходят из жизни, не узнав о себе и йоты правды. Быть может, они узнают ее на том свете. Но некоторым дано познать, кем, в сущности, они являются, еще при жизни. Как правило, узнав это совершенно неожиданно, они приходят в ужас. К такому типу людей принадлежал и поверитель стандартов Айбеншюц.

Внезапно, без всякого перехода, наступило лето. Было оно сухим, жарким, и то тут, то там разражавшаяся и очень быстро заканчивавшаяся гроза оставляла после себя еще больший зной. Поскольку иссякали источники, приходилось экономить воду. На лугах преждевременно пожухла трава, и казалось, что даже здешние птицы, а их было много, умирают от жажды. Каждое проведенное здесь Айбеншюцем лето было наполнено их заливистым пением. Этим же летом птиц можно было услышать очень редко, и, к своему удивлению, поверитель стандартов заметил, что их пения ему даже не хватает.

С чего это он стал дорожить такими вещами? И почему вдруг стал ощущать все изменения в природе? Чем вообще для него, артиллериста Айбеншюца, была в его жизни природа? Хорошей или плохой видимостью. Местом для занятий строевой подготовкой. Застегиванием и расстегиванием шинели. Наступлением или отступлением. Чисткой оружейного ствола два раза в день или только один.

Почему же поверитель стандартов вдруг так сильно ощутил все происходящее вокруг? Почему густая, щедрая летняя зелень больших листьев каштанов, почему их оглушительный, стойкий аромат приносили ему теперь такое наслаждение?

Его ребенок, то есть ребенок писаря Новака, гулял с матерью в это время в колясочке по небольшому городскому парку. Идя с работы домой через парк, дабы не шагать в сильную жару по камням, Айбеншюц иногда встречал свою жену. Если такое случалось, он некоторое время шел позади коляски с ней рядом. Шли они молча. Он давно уже не чувствовал ни к ней, ни к ребенку никакой ненависти, они стали ему безразличны. Порой он даже испытывал по отношению к ним жалость. Он просто шел с женой за коляской, пусть гуляющие по парку горожане думают, что у них все в порядке. Потом он резко поворачивал и направлялся домой, где поспешно, без всякого аппетита съедал поданный горничной обед. Его мысли уже занимали лошадь, повозка, дорога на Швабы и трактир.

Он зашел в сарай, затем в конюшню, запряг лошадь и отправился в путь. С пересохшим горлом ехал он в золотом облаке из песка и пыли; через широкополую соломенную шляпу его голову тысячью копий жалило беспощадное солнце, но на сердце у него было радостно.

Не раз можно было остановиться в одном из попадавшихся по дороге постоялых дворов, но он этого не делал. Изнывающий от жажды и голодный, как его собственная душа, он спешил в Швабы, в приграничный трактир.

Через добрых два часа он прибыл на место. Пришел слуга, чтобы распрячь изнемогающего от нетерпения и жажды Якоба, у которого от сильного возбуждения дрожали бока. После того как был арестован Ядловкер, слуга рассматривал поверителя стандартов как законного хозяина трактира. Это был старый, уже оглохший русинский крестьянин по имени Онуфрий.