Йосси Верди – Последняя жертва войны (сборник) (страница 23)

Осенью, 22 сентября 1922 года, когда они вместе с матерью на борту «Обербургомистр Хакен» уплыли в Германию, он еще ничего не понимал. В то время ему было всего 9 лет.

В России началась революция. По дороге на чужбину, когда становилось очень холодно, он, вынув контрабас из футляра, занимал его место и, спокойно вместившись там, пытался согреться. Это слегка забавляло его мать.

Кажется, еще тогда судьба предначертала ему стать музыкантом.

После он так и не вырос, остался маленьким – ростом с контрабас. Он часами играл на виолончели, контрабасе, скрипке, исполнял различные композиции Шуберта и Верачини…

Когда-то музыкантом был и его отец. При дворе Николая II он руководил оркестром из 20 музыкантов. Но во время бегства от большевиков их корабль потерпел крушение и весь оркестр в полном составе вместе со своими инструментами утонул в Средиземном море.

После смерти матери он обосновался в Ницце на лоне Французской Ривьеры. И там, в различных эмигрантских ресторанах, исполняя музыкальные произведения, стал зарабатывать себе на жизнь. В этом мире кроме контрабаса у старика ничего и никого не было.

И его единственным другом, и его любовью был лишь контрабас, и контрабас, словно ревнуя его к слушателям, не давал жениться. Когда он приближался к столу бармена с дамой, в ходе беседы часто невольно оглядывался в сторону контрабаса. Контрабас окликал, звал его тут же обратно. А оставшись наедине с ним, рассуждал о житье-бытье, считая виновным порою даже и его, или, обнявшись с ним, сидя дремал. Даже о великих композиторах он судил по тому, сколько в их произведениях контрабаса.

Живя на чужбине с тоской по родине, он уже не верил, что ему удастся вернуться, ибо всех вернувшихся отправляли в ссылку, где кругом одни густые леса и долгие жутко холодные зимы. В княжеских домах жили колхозники, и уже не верилось, что их когда-то вернут бывшим хозяевам.

Старик хорошо понимал, что у чужого огня ему никогда не согреться.

Прикоснуться к родной земле было когда-то его самой заветной мечтой. Он неустанно искал встречи с земляками и в беседах с ними всегда напоминал им о своей мечте. Но его не понимали, считали сумасшедшим. Туристам или приезжавшим в командировку людям его неуемная тоска по клочку родной земли казалась очень странной. Они не понимали его.

Его последним пристанищем и рабочим местом продолжал оставаться этот огромный туристический корабль.

Он на корабле ел, спал и музицировал. Иногда он замечал, что знает каждую доску на палубе, количество сучков в ней, знает историю всех пятен ржавчины корабельного корпуса, а звук колокола был как повторное оглашение приговора: «Бомм! Бамм! Твоя жизнь принадлежит лишь волнам, ты собственность моря, ни здесь и ни там родной земли не коснуться твоим ногам».

А какие удивительные сны он видел, иногда даже ждал наступления ночи, как ждет находящийся в горящем доме глотка свежего воздуха. И вот ему видятся румянощекие, крепко сложенные женщины, от которых пахнет соломой и свежим хлебом. Они поют, голоса летят далеко над лесом и растворяются в густых серо-голубых небесах. Ах, это русское небо! И как он мог сетовать на погоду раньше? Сейчас с огромным счастьем принял бы дождь, снег, ветер, грозу и упал бы в дорожную грязь, и валялся в ней, благодаря, что они такие, такие родные… эти русские дороги. Но вот снова утро, слабеющее тело дает о себе знать, ноет, не слушается, и приходится возвращаться во власть реальности корабля.

Сегодняшний вечер был особенный. Необычные гости привлекли внимание всего корабля. На груди каждого из пятерых, как в витрине магазина, щедрой рукой были развешаны ордена: «Герой Социалистического Труда», «Знак Почета», «Орден Ленина».

Их столик привлек всеобщее внимание и вызвал насмешки над волосатыми ногами коммунистов. Но они не замечали этого и гордились своими кримпленовыми брюками, медалями, точно кольчугой закрывшими всю грудь.

Среди них была и женщина, на груди которой висел лишь только один орден. Она была удостоена почетного звания «Мать-героиня». Такое звание присваивалось матерям, родившим и воспитавшим десять и более детей. И со временем под воздействием спиртных напитков эти пятеро гостей говорили и смеялись все громче и громче. Старику было стыдно за своих земляков, он никак не находил себе место, ругал себя, считал виновником подобного поведения свою музыку. Музицируя вместе с пианистом, он старался брать высокие ноты, чтобы как-то скрыть от окружающих, насколько это возможно, их капризы. Чуть позже хозяин ресторана, толстый француз, велел остановить музыку и посоветовал старику и молодому пианисту немного отдохнуть. Отложив виолончель в сторонку, он стал вытирать пот со лба. В это время его земляки подошли к нему и пианисту. После знакомства стало известно, что тут, в Европе, они гости. О том, что они находятся на одном корабле вместе, не знает никто. Они решили в этот вечер полностью посвятить себя отдыху, а через неделю им предстоит вернуться на родину. Вдруг русская дама подошла к пианисту и что-то нашептала ему на ухо, после чего пианист начал исполнять «Калинку-малинку». Она пустилась танцевать по кругу и те трое тоже подключились к ней. Все находившиеся в ресторане стали им аплодировать. Не оставшись в стороне, старик тоже присоединился к ним.

Вдруг неуклюжий его земляк, обняв за шею, стал тянуть к себе. «Ты знаешь, она мать десятерых детей. Ее мы все целовали в укромные места. Тебе тоже советуем», – шепнул ему на ухо.

Слова этого человека с медалями и орденами на груди привели старика в недоумение. В тот же миг у старика прихватило сердце, закружилась голова, и он упал за рояль. Ему стало очень плохо, и через час он скончался в своей каюте. В полночь старика вынесли на воздух. Хозяин корабля сильно волновался. Документы покойного были не в порядке. Старик 70 лет прожил с Нансеновским паспортом, предпочитая сохранить статус беженца. При встрече с полицией могли бы возникнуть проблемы. Потому его и отправили на корабль с глаз долой. Естественно, покойника следовало отпеть. Но на корабле не было православного священника. Пришлось позвать повара араба. Он принес Коран и начал читать суру Йа Син. Однако же до окончания молитвы не стали ждать. Один только пианист с печальным лицом продолжал ждать окончания молитвы. Положив старика в футляр для контрабаса, его опустили в море. И пока араб читал молитву, футляр с покойным был уже на дне моря. Совпадение или нет, но контрабас утонул на том же самом месте, где когда-то раньше погиб отец старика и его команда… Действительно, пути жизни неисповедимы.

Поэтому на дне уже лежало много разбросанных музыкальных инструментов, сплошь покрытых ковром мягких кораллов. Над большим белым роялем, стоявшим в середине, плавали разноцветные красивые рыбы. Словно им всем не хватало лишь контрабаса. Да! Ведь оркестр всегда обойдется без дирижера, но только не без контрабаса! На дне моря крышка футляра контрабаса вдруг открылась, и вышел красивый молодой парень. Из-за рояля, поздоровавшись, помахал ему рукой отец. Музыканты во фраках заняли свои места за инструментами.

Араб окончил читать молитву и вместе с пианистом с палубы корабля благословил старика. Араб с пианистом только начали отходить, и вдруг с того места, где старика опустили в воду, послышались звуки «Марсельезы». Араб с пианистом были потрясены. Они тут же вернулись назад, долго смотрели на воду, но кроме волн ничего не было заметно.

А тем временем небо пронзили первые лучи солнца, и оно начало медленно всходить. И по мере его восхождения звуки оркестра доносились все громче и громче.

Элиза

На похоронах знаменитого композитора собралось около пятидесяти человек. Отсутствовал только толстый трубач, коллега покойного. Вскоре он появился и, тяжело дыша, положил на крышку гроба зажим для галстука. По последнему желанию покойного рядом с могилой заиграл маленький граммофон. Над печальным обрядом воспарило произведение Бетховена «К Элизе» в исполнении самого почившего. Начался мелкий противный дождь. Собравшиеся распахнули черные зонты. Одним из них прикрыли от дождя старенький граммофон. Казалось, что весь мир сузился до размера этой могилы. На надгробия падали капли дождя, и их шелест сливался с прекрасной мелодией, витающей над некрополем. Застывшие улыбки на фотографиях смотрелись неуместно в этой печальной обстановке.

После похорон все собрались в доме композитора. Полный человек из администрации объявил, что с этого дня дом получил статус музея.

Всю церемонию молодой журналист не мог отвести глаз от девушки. Вместо того чтобы снимать композитора, он издали ослеплял вспышкой фотоаппарата ее, укрытую черной вуалью. После того как гости ушли, журналист, глядя на выпуклые, чуть не выпирающие из рубашки груди дочери композитора, рассказал, что он, будучи ребенком, учился в классе композитора и по сей день жалеет, что забросил музыку. Девушка, далекая от происходящего, молча смотрела на него.

Журналист сел за белый рояль и исполнил композицию Бетховена «К Элизе». Исполнение ошеломило девушку. Прервавшись, молодой человек встал из-за рояля и, подойдя к девушке, вытер платком с ее щеки слезу. Девушку тронуло это проявление сочувствия, и она наградила молодого человека нежным поцелуем. Они вместе закончили исполнение Бетховена – голые на рояле. И начали жить в музее.