Йосси Верди – Последняя жертва войны (сборник) (страница 16)

– Господин майор, – выпалил сержант, – ваш приказ был выполнен.

– Марго, siehe[11], это же твой verwandte[12], – после небольшой паузы сказал майор, – Сержант, дайте ему большой кусок мыла и проводите в баню. Пусть купается сколько хочет.

– Но ведь он… – начала было говорить Маргарита, но не успела.

Майор, взяв Маргариту за локоть и что-то шепча ей в ухо, потянул девушку в дом.

Сержант в замешательстве потоптался у крыльца, даже заглянул в дом, но, не получив другого вразумительного приказа, спустился к Виктору и, ткнув ему автоматом в нос, показал в сторону бани.

– Знаешь, какой я сильный! – спустя некоторое время, расходился перед Маргаритой майор в упоре лежа и начиная отжиматься на кулаках.

При этом его огромный живот лежал на полу, и со стороны казалось, что человек, лежа на большом мешке, пытается через него перекатиться.

– Где этот скрипач? Приведите сюда, пусть играет, – кряхтя и задыхаясь, натужно пыхтя, выдавил Клаус.

Тут же, услышав уже знакомое слово «Geiger»[13], словно из-под земли рядом с майором вырос человек со скрипкой и стал играть «Каприз №24» Паганини.

– Однажды я играл в карты с самим фюрером. Держали пари на сорок одну розу, – подняв раскрасневшуюся, сплошь покрывшуюся капельками пота, физиономию сказал майор. – Ну я, конечно, проиграл. Ведь живая собака всегда лучше мертвого льва.

Майор потянулся было за своим блокнотом, но наигранный смех окружающих напомнил ему, что авторство фразы принадлежит не ему, и он обратил взор на Анну – единственного равнодушного к его шутке человека в комнате, где смеялись все, даже ни слова не понявшие девушки со скрипачом. Анна по-прежнему сидела в уголке с отсутствующим видом.

Майор тяжело поднялся и прогремел:

– А почему вы не смеетесь?

– Ну, доложу вам, господин майор! – сказала она укоризненно по-немецки, – я здесь не вижу ничего смешного.

Дерзкая речь заставила всех замолчать в тревожном ожидании. Лишь девушки и скрипач продолжали глупо хихикать, но вскоре почуяли неладное и уставились на Анну, ожидая объяснений.

Повисла тяжелая пауза.

– Значит, здесь нет ничего смешного? Значит, все они идиоты? – строго спросил майор, указывая на солдат. – Лейтенант, запишите эту женщину в список к нынешнему расстрелу.

– Господин майор, она и так в списке, еврейка.

– Что? Тоже еврейка? – удивился Клаус и, немного подумав, обратился к Анне: – Вот что. Залезайте на этот стул и произнесите тост в честь нашего любимого фюрера. Громко и торжественно. Лейтенант, придвиньте тот стул к стенке, чтобы всем было видно.

Все замерли в ожидании, когда лейтенант придвинул стул и вручил женщине бокал шампанского. Анна, помолчав какое-то время, согласилась:

– Хорошо, я это сделаю. Но позволю себе поставить условие: вы и все ваши солдаты должны представить одну вещь.

Усевшийся на диван майор засмеялся:

– Мы? Должны представить? И что же это за вещь, скажите на милость?

– С вашего позволения, когда я поднимусь на этот стул и буду говорить тост, представьте, что я – ваша мать. Что она так же стоит на стуле перед русскими солдатами и говорит речь во славу великого Советского Союза.

В комнате повисла тишина. Потное лицо Клауса тронулось мелкой дрожью, а рука заерзала на боку, нащупывая именной парабеллум. Пистолета на месте не оказалось.

– Где мое оружие? Всех расстреляю! Собственными руками! – Клаус перешел на визжащий фальцет.

Солдаты бросились на пол и, ползая на четвереньках, стали искать пистолет. Пока нашли пропажу (оружие мирно лежало за диваном, завернутое в женский бюстгальтер), гнев майора приутих, и теперь Клаус искал более изощренной мести. Его мечущийся взгляд остановился на фруктах, лежащих в вазе.

– Лейтенант, поставьте эту женщину на стул и положите ей на голову вон то яблоко, – майор дулом указал на вазу с фруктами. – Сейчас я проверю свою меткость. Если вам повезет, то пуля попадет в яблоко, а если нет, то одной еврейкой на этой земле станет меньше.

Майор прицелился, держа в нетвердой руке тяжелый пистолет. Его лицо вновь исказила злорадная улыбка. Анна закрыла глаза и в последний раз подумала о сыновьях, с которыми ей так и не суждено было снова встретиться. Настенные часы мучительно долго отсчитывали последние секунды ее жизни. Со двора послышался звук открывающейся калитки – это привели Виктора. «Это, наверное, последнее, что я слышу, – подумала Анна, но тут же исправилась: – Хотя последним все-таки будет выстрел».

И он прозвучал.

Пуля парабеллума девятого калибра, вылетев из дула, просвистела над головой Анны и, не задев яблока, попала точно в правый глаз изображенного Адольфа Гитлера.

Все посмотрели на портрет. Со стены на присутствующих, дымя правым глазом, пялился одноглазый фюрер. Во втором уцелевшем глазу отчетливо читался немой вопрос: «Кто посмел?».

Послышался звук падающего на пол грузного тела: майор, потеряв сознание, медленно сползал с дивана на пол. И все отчетливей на плечах лейтенанта вырисовывались нашивки гауптштурмфюрера СС.

– Позовите сюда фельдшера и смените портрет, – не очень громко крикнул долговязый лейтенант.

По дому забегали люди, и зазвучали короткие приказы на немецком языке. Кто-то принес воду и валерьянку. Когда привели Виктора, майор лежал на диване бледный и еле живой. Из чуть приоткрытого рта вывалился мясистый язык. Белобрысый лейтенант стоял у изголовья дивана и, мечтательно смотря куда-то вдаль, преспокойно курил. Казалось, что он вообще не проявлял никакого беспокойства по поводу происходящего.

Виктор наклонился над майором и прислушался к биению сердца. Затем выпрямился и с плохо скрываемым удовольствием два раза ударил майора по лицу, приводя его в чувство. После этой малоприятной для немецкого офицера процедуры Клаус чуть разлепил веки и посмотрел на склонившегося над ним фельдшера.

– Ты есть verwandte Марго. Сержант, дайте ему большой кусок мыла и проводите в баню. Пусть купается сколько хочет, – промычал майор и, закрыв глаза, громко захрапел.

На улице уже совсем стемнело, когда сержант, закинув автомат на плечо и насвистывая какую-то незатейливую песенку, вел Виктора в баню. Желания в очередной раз мыться у Виктора не было совсем, и он, опустив плечи, еле плелся по знакомой дороге к опостылевшей баньке.

Вдруг из глубин фельдшерской души с новой силой поднялась глухая, клокочущая в своем бессилии злоба. Свинцовой плитой навалилась обида, щедро сдобренная ревностью и жалостью к себе. Он был бессилен против этой обжигающей холодом ненависти, которая, поднимаясь изнутри, попеременно отключала все механизмы самосохранения. Эта была ответная реакция на попранную любовь. Виктор любил Маргариту. Простая мысль раскаленным добела железом выжигала фельдшеру все нутро. Как это могло случиться, что развязная девка, сельская шлюшка, для развлечений и удовольствия выбранная им когда-то за пышные формы, как выбирается по экстерьеру кобыла под седло, могла завладеть его сердцем, Виктор не понимал. Но прямо сейчас его любимая ублажала других мужчин, вражеских захватчиков страны и родного селения, а его вели в баню, словно шелудивого пса на привязи. Эти мысли совсем истерзали Виктора. Унижение и жалость к себе, словно река в половодье, разлились по сознанию, окропив крохотный росточек гордости. Она встрепенулась, расправила еще слабые веточки и потянулась вверх, вытаскивая на белый свет разбуженное чувство собственного достоинства. Под его напором Виктора захлестнул священный гнев, обжигающий слепой яростью.

Фельдшер остановился и повернулся к немецкому сержанту. Сделав еще пару шагов, тот тоже остановился, едва не налетев на Виктора. Сержант удивленно посмотрел на конвоируемого и обомлел: в темноте опустившегося вечера лицо фельдшера буквально сияло решимостью. Сержант схватился за автомат в надежде подавить пробившуюся на поверхность волю, но не успел. Сильный удар в ухо свалил фашиста в грязь, и в ту же минуту всей массой на него обрушился неистово орущий Виктор. Борьба была решительной. Каждый понимал, что в этом по-настоящему мужском поединке цена победы – собственная жизнь. И молодые самцы отчаянно боролись, не желая погибать во цвете лет. Теперь уже никто не кричал. В тишине раздавались лишь глухие звуки от ударов и натужное сопение противников. В какое-то мгновение Виктор, изловчившись, забрался на лежащего на спине немца и, собрав последние силы, сомкнул на его шее пальцы. Послышался сдавленный хрип и хруст ломающегося кадыка. Виктор, страшно оскалившись, смотрел на закатывающиеся глаза врага, но вдруг ойкнул и обмяк. Из его левого бока чуть ниже последнего ребра торчала рукоятка ножа. Хватка ослабла, но Виктор в предсмертной агонии продолжал душить немецкого сержанта. Через пару минут все было кончено, и темнота ночи опустила тяжелый занавес на сцену, где только что отыграли трагедию, оставив после спектакля остатки декораций – два безжизненных молодых тела.

Глава 11

Приказ к отступлению

Настал декабрь. Зима на правах хозяйки запорошила мир белым метровым снегом, нагнала метели и ударила жгучим морозом. Безмятежная белизна спрятала от глаз чахлое, загнивающее село, скованное кандалами оккупации. В памяти жителей, как легенды о древних счастливых временах, которые уже казались приснившимися в затяжном летаргическом сне, хранились воспоминания о том, как по первому снегу весь сельский люд выбегал на улицу, выволакивая кто лыжи, а кто санки. Детишки устраивали бойкую возню на пригорке, где было удобно съезжать на салазках. Да и взрослые заражались общим весельем, позволяя себе тряхнуть стариной и разок-другой под общий радостный смех съехать с пригорка. Теперь эти отголоски мирной жизни казались несбыточными мечтами. Лязг немецких танков под ненавистный иностранный говор стал лейтмотивом нынешней зимы.