Йосси Верди – Последняя жертва войны (сборник) (страница 11)

Через некоторое время прогулки Анна неожиданно для себя очутилась на рынке, где селяне, в надежде хоть как-то протянуть, продавали или обменивали домашнюю утварь.

– Смотри, смотри! – зашептала одна торговка. – Говорят, загуляли у нее невестки-то. Срамота на все село.

– Бесстыдница. Как только она на людях появляется? А еще учительница, – подхватила вторая.

Под перекрестным огнем осуждающих взглядов женщин Анна, не замедляя шаг, прошла мимо. Прямая и натянутая, как струна, она завернула за угол, вышла к зданию сельсовета.

На маленькой площади собралась огромная толпа. На каменной лестнице казенного дома, окруженный разгневанными людьми, сидел почтальон.

– Ирод ты эдакий. Когда ж ты письма начнешь носить? – говорила женщина в ярко-красном платке.

– Зачем нам эти газеты? Я хочу знать, где мой сын? Живой ли он или мне уже его оплакивать? – подхватил дедок в грязном ватнике.

– Ходишь по селу взад-вперед без толку. Мочи уже нет ожидать незнамо чего.

Толпа зашумела, выкрикивая проклятия в адрес почтальона.

Почтальон, достав из кармана недокуренную папиросу, попытался оправдаться:

– Послушайте, иногда я стараюсь не попадаться некоторым из вас на глаза. Я даже иногда прячусь, увидев вас на улице. Да я больше вас жду письма от них. Донести почту до адресата – это мой долг, но… Вы думаете легко каждый раз смотреть в глаза матери, которой пришла похоронка, видеть ее слезы и слышать проклятия в свой адрес? Меня тут полдеревни ненавидит, как будто это я убиваю ваших сыновей. Ну, с меня хватит! Я отказываюсь быть почтальоном. Сами почту разносите! Вот, это все вам пришло. Разбирайте.

С этими словами почтальон поднялся и, сняв с плеча сумку, набитую бумагами, бросил ее к ногам людей. От удара содержимое сумки высыпалось на землю. Ворох похоронок, зашелестев, словно осенняя листва, тут же разлетелся по всей площади.

– Ну, что стоите? Посмотрите, может, и для вас там весточка есть! Вы же хотели знать.

Наступила тишина. Все молча смотрели на летающие по площади похоронные извещения. Ни один человек не двинулся с места. Страх перед возможной потерей оказался сильнее мучительного ожидания. Где-то послышался плач ребенка. Так прошло около получаса, прежде чем люди, сначала по одному, а потом небольшими группками, так же молча стали расходиться по своим домам.

Анна со своими невестками и маленькой Раей ужинала у себя дома. За обеденным столом стояла гнетущая тишина. Давящая атмосфера недосказанности и взаимных молчаливых укоров острым лезвием разрезала последние ниточки доверия между женщинами. Только детский голосок Раи время от времени прорубал холодную стену отчуждения наивными детскими вопросами:

– Мам, а почему, когда становится холодно, то день становится короче, а ночь длиннее? – И тут же, не дождавшись ответа, Анне: – Бабушка, а правда, что существует северный ядовитый океан?

– Неправда, солнышко мое, – улыбнувшись ответила Анна. – Он называется Северный Ледовитый океан.

– Я так и знала, так и знала! Вовка, дурак, рассказывал, что его папа воюет на севере в ядовитом океане. Я же ему говорила, что там никто не сможет воевать. Они же отравятся.

Вдруг Анна заметила, что на безымянном пальце Маргариты отсутствует обручальное кольцо. Это покоробило женщину, которая с такой любовью когда-то вместе с сыном выбирала символичное украшение.

– Дочка, а где твое обручальное кольцо? – осторожно поинтересовалась Анна и тут же пожалела об этом.

– Во-первых, я не твоя дочь. Во-вторых, что, Рая должна теперь умирать от голода? – резко огрызнулась Маргарита. – Я выменяла кольцо на муку и масло. И к тому же, зачем мне кольцо, у меня уже есть серьги.

Была глубокая ночь, когда Анна наконец-то смогла уснуть. В тишине холодного мрака дверь комнаты скрипнула, и в комнату, держа в руке горящую свечу, осторожно вошел Яков. С перебинтованной головой и хромая на одну ногу, Яков подошел к постели, где спала мать, и, улыбнувшись, поцеловал ее. Затем, стараясь как можно тише волочить раненую ногу, вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь.

– Яшка? Господи… Яшка! Я думала, что уже не увижу тебя никогда, – больше испугавшись, чем радуясь неожиданной встрече, проговорила Маргарита.

– Тссс… – поднес палец к губам Яков. – Не кричи. Подойди ко мне, я соскучился.

Яков положил горящую свечу на табуретку и распростер объятия.

Маргарита, зажмурив глаза, бросилась навстречу мужу и повисла у него на шее. Подол ее белоснежной ночной рубашки заскользил по полу, вмиг покрывшись грязными темными разводами, которые с каждой секундой становились все больше, пожирая чистую белизну белья. Тусклый свет горящей свечи выхватил из ночи болтающуюся в ухе серьгу, и вмиг предательский, неправдоподобно яркий отблеск зайчиком поскакал по заросшему щетиной лицу Якова. С каждой секундой пламя свечи становилось больше, все ярче озаряя комнату, а вместе с ним и бледную от страха Маргариту.

Рука Маргариты быстро скользнула вверх, чтобы снять сережки, но было уже поздно. Яков успел заметить их и теперь, отстранившись и нахмурив брови, смотрел на жену.

– Ты где взяла эти сережки?

– Нашла.

– Ты мне врешь! – гневно произнес Яков.

– Я не вру. Это правда. Я нашла их.

– Говори правду. Это Виктор подарил? Я знаю, что это он!

Яков потянулся к шее Маргариты, и его пальцы, словно чугунными клещами, сомкнулись на шее жены.

Послышался хрип и натужное сопение. Свет от свечи, вдруг вздрогнув, усилился и теперь освещал каждый уголок комнаты, включая спящую на кроватке Раю. В пылу смертельной борьбы руки девушки судорожно захлопали по плечам Якова в надежде достать глаза. С каждым мигом ее движения становились слабее, и вот уже бездыханное тело Маргариты, зашуршав грязной ночной рубашкой, сползло на холодный пол. Свеча, сгорев без остатка, словно горела несколько дней подряд, погасла, и холодной мрак тут же поглотил комнату.

Анна, вздрогнув, открыла глаза и прислушалась к темноте. На стенах размеренно тикали старые часы, перекликаясь с потрескиванием догорающих углей в буржуйке.

– Яшка! – запекшимися губами шепотом позвала Анна.

Никто не откликался.

Анна встала с постели и, нащупав в темноте керосиновую лампу, чиркнула спичкой. Свет горящего огонька мрачно озарил гостиную комнату желтым светом. Собрав волю в кулак, Анна решительно пошла в комнату Маргариты. Подойдя к двери, Анна глубоко вздохнула и резко открыла дверь. Скрип двери тут же растворился в холодной тишине черной комнаты. Дрожащий огонек лампы выхватил из мрака силуэт мирно спящей на своей кровати Маргариты. Тут же в груди будто бы лопнула дужка амбарного замка, и легкие, освободившись от оков, свободно впустили в себя воздух.

«Сон. Снова кошмар!» – подумала Анна, пытаясь справиться с приступом головокружения. Она, опираясь о стенку, дошла до своей кушетки и, без сил упав на кровать, провалилась в забытьи.

Голодные дни тянулись издевательски долго. Каждый новый день лишь усиливал нечеловеческий голод, и от этого чувства было невозможно избавиться. Все мысли людей сводились к первородному инстинкту добычи еды. Только во сне, но лишь на очень короткое время, можно было забыться, и сводящее живот чувство голода отступало, чтобы, набравшись сил, наутро вновь обрушиться на людей страшной гримасой безысходности. Скотина, когда-то имевшаяся у людей, была давно зарезана и отправлена на фронт, а на улицах стало уменьшаться количество бродячих животных. Кое у кого еще оставалась домашняя птица, и яйца, сносимые ею, теперь можно было смело называть действительно золотыми. Недавно богатый, пышущий здоровьем край теперь походил на село-призрак с больным и вымирающим населением.

Анна, держа в руках красивый торшер, подаренный еще на ее свадьбу, медленно брела по дороге. С утра, в надежде выменять его у местных барыг на что-нибудь съестное, она стояла на рынке и теперь, порядком устав и ничего не получив за торшер, возвращалась домой. Проходя мимо дома, где жила Нина со своими дедушкой и бабушкой, Анна заметила Володю, который с лопатой в руках сосредоточенно и, что-то недовольно бубня себе под нос, ковырялся в промерзшей земле. Его изможденное лицо выражало крайнюю степень возбуждения, а по краям губ выступила густая белая пена.

– Ну почему? Почему не растет этот проклятый лук? Он должен расти, должен! – вдруг в отчаянии кому-то стал кричать старик, с силой разбрасывая землю.

На крик из соседних домов высыпали люди и теперь с интересом собирались возле калитки дома. Анна, увидев в толпе Марину, подошла к ней.

– Что с ним случилось? – шепотом спросила Анна.

– Говорят, с ума сошел от голода. Упрямый, как осел. Бригадир ему и хлеб приносил и молоко, а старый дурень не взял. Говорит, что ни разу в жизни не ел ни с чьей руки.

– А Нинка где?

– Не знаю. Ее не видала.

В это время Нина, держа в ладошке картофельные очистки, бежала из соседнего села домой. В последний раз она ела три дня назад, когда бабушка сварила последнюю оставшуюся пригоршню овса. И теперь, найдя настоящую еду, Нина представляла, как она порадует домашних, когда принесет домой свою находку.

Дед, улыбаясь, сидел на крыльце, когда Нина, протиснувшись сквозь толпу, подбежала к дому. Эта была горькая улыбка отчаяния. Странности к неестественной улыбке добавляли глаза старика. Покраснев и чуть выпятившись из орбит, они смотрели в одну точку, будто бы заметив на земле что-то очень важное и волнующее. Чуть поодаль сидела и плакала бабушка. Девочка очень испугалась, когда увидела улыбающегося старика, потому что Володя с тех пор, как пришла похоронка на сына, ни разу не позволил себе порадоваться.