Йосси Верди – Последняя жертва войны (сборник) (страница 12)
– Дедушка, миленький, потерпи. Сейчас я тебя накормлю, – запищала Нина, нутром почуяв, что сейчас может произойти что-то ужасное.
Она побежала в дом и бросила в тазик с водой свою драгоценную ношу. Быстро прополоскав очистки, девочка вновь собрала все до последнего кусочка и выбежала на улицу.
Во дворе перед калиткой уже почти никого не было. Люди разошлись, утолив свой болезненный интерес к чужому горю. Дед лежал посредине дворика, уткнувшись лицом в разрытую землю. Скрюченные пальцы сжимали горсть земли, словно последнюю мольбу отчаявшейся души. Над ним, сотрясаясь всем телом, беззвучно плакала бабушка. Нина упала на крыльцо, но инстинкт самосохранения сделал свое дело, и девочка, рыдая, запустила руку в тарелку и быстро стала поедать картофельные очистки.
Очередное хмурое утро пришло незаметно, словно извиняясь за те тяготы, которые оно принесет с собой. Оно постучалось в двери жителей холодом сквозняков, стонами больных и плачем голодных детей.
По дороге медленно шла худая кобыла, таскающая за собой телегу с гробом. За телегой, кутаясь в платки, шли Нина и бабушка. Несколько людей из числа близких соседей сопровождали эту скорбную процессию. Они проходили рядом с репродуктором, когда тот вдруг ожил и с кавказским акцентом стал вещать:
– Советский народ никогда не сдастся на милость Гитлеру. Мы начинаем полную мобилизацию. В самое ближайшее время, фашизм рухнет под тяжестью своих преступлений…
Похоронная процессия молча прошла мимо, даже не оборачиваясь на голос. Только Нина, чуть отстав от людей, взяла с земли камень и украдкой метнула в репродуктор. Промазав, девочка не по-детски выругалась и побежала за процессией.
Из репродуктора послышались громогласные овации.
– Внимание, внимание! Говорит Информбюро. В ходе кровопролитных боев советские войска Брестского фронта отступили за реку Десну к городу Орджоникидзе! – напоследок пробасил репродуктор и замолк.
Глава 8
Оккупация
Анна сидела за столом, когда в комнату прибежала Рая и протянула ей круглую дольку лимона:
– Бабушка, смотри, какое колесико. Я нашла это на улице.
Анна с удивлением уставилась на лимон, не понимая, откуда он мог тут появиться. В последний раз Анна видела лимон еще в институтские времена, когда их учили чайной церемонии.
– Это кусочек лимона, милая. Его бросают в чай, чтобы был ароматнее.
– Бабушка, а почему дяденька в военной форме его не в чай бросил, а на землю?
– Какой дяденька?
– А вон там, рядом с селом, собралось много дяденек в военной форме. Там еще машины есть и мотоциклы, – махнула Рая в сторону дороги.
В этот момент на улице послышались громкие крики и брань на немецком языке. Следом издалека стал надвигаться громкий, пугающий своей мощью грохот, гоня перед собой толпу обезумевших от страха селян. Он становился все громче, и вот уже можно было различить в нем рев моторов и лязг стальных гусениц.
Впереди, поворачивая дуло из стороны в сторону, шел немецкий танк Т-3. Его пыльная броня отсвечивала несокрушимым стальным блеском. Подминая под себя и ломая все, что попадалось ему на пути, он казался безжалостным исполином, неведомо как вынырнувшим из древних мифов. Чуть дальше, отставая на пару метров, за танком, гремя моторами и сверкая касками, следовали боевые расчеты мотоциклистов. За ними ехали несколько грузовичков, а замыкал колонну черный офицерский «Хорьх». Немецкие автоматчики, шедшие впереди, уже бесцеремонно вламывались в дома людей и пинками выталкивали жителей на улицу. Через секунду все село напоминало разворошенный муравейник. Солдаты гнали людей к центральной площади перед сельсоветом, при этом иногда давая короткие очереди из автоматов в воздух для устрашения. Те, кого застигли дома, не успевали даже набросить на себя теплую одежду и теперь стягивались, гонимые солдатами, к площади, создавая там дрожащую от холода и страха толпу. Селян, не желавших повиноваться, пристреливали прямо на месте. Также без разговоров убивали глубоко пожилых людей и калек, и было неважно, слушались они приказов или нет. Люди в панике бежали, оставляя за собой усеянную трупами дорогу. Селом овладел хаос. Ужас поселился в глазах каждого, и было понятно, что если до этого было невыносимо тяжело, то теперь, возможно, пришел конец.
Анна лишь успела накинуть на себя пальто и взять за руку Раю, когда дверь с грохотом распахнулась и в дом вбежала большая черная собака. Завидев людей, она оскалилась и с громким лаем набросилась на Анну. Вцепившись зубами в подол пальто, немецкая овчарка стала яростно трясти головой, разрывая одежду в клочья. Послышался истошный визг испуганной Раи.
– Bitte, berufen Sie den hund zurьck![1] – с мольбой в голосе крикнула Анна солдатам по-немецки.
Услышав родную речь, солдаты удивленно переглянулись, и один из них отозвал собаку.
– Schneller, schneller![2] – скомандовал другой, взмахнув дулом автомата в сторону двери.
Анна, крепко держа Раю, вышла на улицу и под лай беснующейся собаки под конвоем автоматчиков пошла к сельской площади.
К сельсовету, с фронтальной стороны которого уже были сняты герб и флаг Советского Союза, согнали почти всех жителей села. Испуганные люди жались к стене, прячась друг за друга. Вокруг было много солдат, которые время от времени что-то кричали по-немецки и стреляли под ноги людям. Перед толпой, закинув руки за спину, важно прохаживался немецкий офицер.
Это был полный мужчина в серой, как амбарная крыса, офицерской форме. Высокие, вычищенные до блеска сапоги из грубой кожи тяжело ступали на площадную брусчатку, отчего, казалось, все его тучное тело сотрясалось мелкими волнами. Два отличительных знака: металлический крест первого класса в форме скрещенных посередине мечей и свастикой в центре и серебряная медаль «За ранение» – поблескивали на его груди в тусклых лучах осеннего солнца. Непропорционально маленькая голова, обрамленная редкими волосами, неподвижно сидела на подушках тройного подбородка, поэтому в случае необходимости оглянуться офицеру приходилось поворачиваться всем телом. Особенно примечателен был взгляд хищных глаз. Вечно бегающие из стороны в сторону, они делали его похожим на сильно растолстевшего, но все еще голодного хорька.
Вдруг один из фашистов, смеясь, протиснулся сквозь толпу. В доли секунды он забрался по деревянному столбу к серому колокольчику репродуктора и всунул под его язычок трофейную курительную трубку. Стоящие внизу немцы прыснули хохотом. Испуганные селяне с отвращением отметили брызги слюны, разлетавшиеся от побагровевших от смеха физиономий. Отрывистый лающий звук его раскаленным металлом разливался по окрестностям.
Клаус Хейнес – именно так звали майора небольшого немецкого мотострелкового батальона, – прохаживаясь в центре площади, всем своим видом показывал, что ему все это смертельно надоело и если б не священный долг арийца, то ноги его бы не было в этом забытом Богом месте в окружении грязных дикарей. Брезгливо сжав тонкие губы, майор посмотрел на полураздетых истощенных людей, вжавшихся в бетонную стену сельсовета, и, сплюнув, отвернулся.
«Мда, все это не Чайковский», – с горькой иронией подумал Клаус, смотря куда-то вдаль.
Он страстно любил музыку, и особенно композиции Чайковского, Бетховена и Вагнера. Однажды, узнав, что эти композиторы нравятся еще и самому фюреру, Клаус полюбил их еще сильнее.
– Die russischen schweine![3] – выругался вполголоса офицер и, устало вздохнув, снова повернулся к толпе.
– Слюшайте меньа, рузки крестийани, – коверкая слова, крикнул офицер. – Ми не сделайть вам ничьего плехо. Просто выполняйть наш требований, и ми сохранить вам жизнь.
Проговорив это, майор улыбнулся, и эта улыбка значила лишь одно – смерть.
Майор продолжил:
– Сейчас расходить на дейти и взреслы.
Люди не двигались, прижимая к себе своих детей.
– Schneller! – вдруг заорал майор.
Тут же к пленным подбежали немецкие солдаты и стали отрывать от рыдающих женщин их детей. Зазвучали автоматные очереди, и несколько особо сопротивляющихся женщин замертво упали на промерзшую землю. Поднялся вой, в котором смешались детский плач, рыдания взрослых и немецкая брань вперемешку с оглушительным лаем свирепых собак. Испуганные дети, выглядывая в толпе свою маму, которая только что укрывала их от этих страшных солдат, медленно выстроились в ряд отдельно от взрослых. Анна, спешно поцеловав Раю, толкнула ее в сторону детей.
Проследив взглядом за передвижениями и довольно ухмыльнувшись, майор продолжил:
– Рузки крестийани, если среди вас есть кто-нибудь, котори хочит помочь великий гербански армия, то пусть сделайть шаг вперед.
Наступила тишина. В этой тишине Анна вдруг отчетливо услышала звуки разрывающихся снарядов. Она удивленно оглянулась. Прислушавшись, она поняла, что это стук ее собственного сердца.
– Хайль Гитлер! – заорал кто-то в толпе, и из нее, расталкивая впереди стоящих, вышел Тимофей.
– Хайль Гитлер! – для пущего эффекта снова крикнул Тимофей и вскинул руку в фашистском приветствии.
Майор не торопясь подошел к Тимофею и обвел его брезгливым взглядом. Тимофей словно застыл с вытянутой рукой. Майор довольно улыбнулся и потянулся за пистолетом. Через секунду прогремел выстрел, и Тимофей с дымящейся дыркой в виске, как подкошенный, упал к ногам немецкого офицера.