Йосси Верди – Последняя жертва войны (сборник) (страница 10)
Кое-как совладав с собой, Марина продолжила:
– Васька после этого сразу сник. С вчерашнего дня не встает с постели. И рана у него не заживает. Лежит и кашляет кровью. Смотреть на него не могу, сердце разрывается. Господи, не знаю, что делать.
– Подожди, сейчас оденусь только.
Две женщины побежали по темной улице к дому Василия. Луна скрылась за тяжелыми осенними тучами, и вокруг царила кромешная мгла, поэтому женщинам приходилось ступать наугад. Вскоре показался нужный дом со слабо освещенным окном.
Женщины прошли в комнату, и тут же в нос ударил тлетворный запах болезни. В воздухе висел удушливый смрад, соединивший в себе ароматы сырого белья, микстур и прокисшего молока. Лида сидела у изголовья кровати, любовно застеленной белоснежным бельем. В угнетающей обстановке болезни чистая постель была единственным светлым пятном, как-то рассеивавшим окружающую безысходность.
– Господи, Лида! Что с ним? – шепотом спросила Анна.
– Ой, не знаю, Анна Владимировна. Прямо сердце разрывается, на него глядючи. Говорит, что помирает. – И вспухшие от постоянного плача и недосыпа глаза Лиды вновь разлились потоками слез.
– Какой странный сон! – прошептал потрескавшимися губами Василий. – Подлетает к нам на окно белая корова. Она садится на подоконник, смотрит на меня и жалобно так мычит. А в копытах у нее кувшин молока.
Приступ удушающего свистящего кашля прервал тяжелый бред больного.
Разбуженный голосами, в комнату, протирая глаза, вошел Миша:
– Бабушка, я хочу кушать. Я со вчерашнего дня голодный. Дайте хоть что-нибудь пожевать.
– Сейчас, родной мой, сейчас. Я поставила кастрюлю погреться. Через десять минут все будет готово, – погладила Марина мальчика и указала на кипящую на плите кастрюлю.
Анна подошла к печке и открыла крышку. В кипящей воде лежали два камня.
– Два дня уж так обманываем его, – прошептала Марина. – Говорим: потерпи, сейчас будет готово – и Мишка с этой мыслю, устав ждать, засыпает. Как объяснить ребенку, что у нас есть нечего?
– Где голубцы? Почему не даете моему сыну голубцы?
С этими словами Василий попытался приподняться на постели, но силы окончательно покинули его, и мужчина повалился на кровать. Его глаза, не моргая, смотрели в потолок, а изо рта тонкой струйкой стекала кровь, рисуя на белоснежной подушке алую розу.
– У нас есть голубцы? Мам, почему вы их прячете? Дайте мне мои голубцы! – зарыдал Миша.
Но никто не заметил этого. Все в оцепенении замерли у кровати Василия.
Заглянув в кастрюлю, мальчик мгновенно стих и в ярости обернулся к отцу. Лицо его исказила гримаса лютой ненависти и злобы.
– Сдох? Так тебе и надо! Нечего было брехать! – выкрикнул мальчик и потерял сознание.
С утра Анна пришла в школу пораньше, чтобы успеть проверить скопившиеся тетради. Взглянув на классную доску, она заметила нарисованную мелом карикатуру. Кто-то неумелой детской рукой вывел на доске рисунок в виде двух женщин и мужчины между ними со шприцем в руках. Поморщившись, Анна взяла тряпку и стала стирать рисунок. По мере того как мужчина со шприцем исчезал с доски, на душе у Анны становилось легче. Женщине казалось, каждое движение руки удаляет этого человека из их жизни.
За этим занятием ее и застал бригадир. Обозначив свое появление покашливанием, он вошел в класс.
– Здравствуйте, Анна Владимировна.
– Доброе утро, Силантий Петрович. Рада вас видеть, – поприветствовала Анна, широким жестом удаляя последние штрихи мела.
– Хорошо у вас тут, чистенько, – проговорил бригадир, оставляя за собой грязные следы кирзовых сапог.
– У вас, наверное, какое-то дело? – спросила Анна, недовольно покосившись на осыпавшиеся комья грязи.
Бригадир сделал глубокую затяжку и, насупившись, сказал:
– Даже не знаю, с чего начать…
– Не ходите вокруг да около, Силантий Петрович.
Бригадир подошел вплотную к учительскому столику и, понизив голос, начал издалека:
– Анна Владимировна, вы уважаемая женщина в нашем колхозе, но…
– Что «но»? Объясните толком, что случилось? Может, вы не довольны моей работой?
– Знаете ли, в последнее время к вам зачастил наш фельдшер, Виктор. По селу ползут разные слухи. Из-за проблем со здоровьем Виктора не забрали на фронт. В комиссии сказали, что у него слабое зрение. Но что-то мне в это не верится, потому что одиноких женщин он видит очень даже хорошо. И так всем тяжело, а эта сволочь добавляет нам проблем.
Бригадир помуслил пальцы и, потушив самокрутку, положил ее в карман потертого бушлата.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Какие отношения могут быть между Виктором и моими невестками? Да, он пару раз приходил к нам, но это еще не значит, что между фельдшером и моими невестками есть какие-то отношения. Я учительница, ко мне многие заходят, – недоуменно ответила Анна.
– Анна Владимировна, этот подлец приходит к вам каждый божий день. Как только вы выходите из дома, Виктор тут как тут. Я прошу вас принять какие-то меры. Негоже советским женщинам вести себя, как простит… так нескромно.
– Я попрошу выбирать слова! – побагровев от возмущения, встала из-за стола Анна. – Силантий Петрович, не вам говорить о…
Но слова Анны повисли в воздухе, так как на улице послышались крики и топот бегущих людей. Бригадир, а за ним и Анна вышли в коридор и тут же столкнулись с бегущими куда-то людьми.
Бригадир крикнул кому-то:
– Сынок, что случилось? Куда это все?
– Еще не знаю, все бегут, и я за ними, – не останавливаясь, крикнул тот.
Анна схватила одного из детей:
– Ну что случилось? Куда ты?
– Отпустите меня! На кудыкину гору! – Ребенок оттолкнул Анну и побежал за остальными.
Бригадир и Анна, поддавшись общему настроению, побежали за толпой.
По расхлябанной дороге, разбрызгивая жижу, к селу приближалась видавшая виды полуторка. На ее крытом кузове белой краской от руки было выведено слово «Хлеб». Рядом, падая в лужи и обгоняя друг друга, бежали люди. Крича и матерясь, они пытались влезть на движущуюся машину. Грузовик, проехав еще с десяток метров, чихнул и провалился в яму, из которой, несмотря на все потуги кряхтящего мотора, уже не смог выбраться. Тут же его облепили люди. Обезумевшая толпа стала ломать замки и выхватывать из кузова батоны хлеба. Каждый старался урвать побольше, потому что знал, что такого подарка больше не будет. В эти секунды война была прямо здесь. Люди воевали между собой за кусок хлеба, и каждый видел друг в друге врага. Ненависть и злоба полыхали во взглядах односельчан, которые еще десятью минутами ранее мило общались на скамейке. Здесь не оставалось места скромности и такту. Голод яростно втаптывал добродетель в грязь, оставляя лишь инстинкт самосохранения. Настал момент, когда стерлись грани человечности и люди превратились в дикую стаю волков, раздирающих свою жертву. Каждый отстающий тянул руки в надежде поймать впереди стоящего и стать на его место, чтобы точно так же быть свергнутым чьими-то руками. Людей становилось все больше, и толпа вокруг машины разрослась так, что теперь, чтобы добраться до хлеба, им нужно было прорываться сквозь десять метров сплошной живой массы.
– А ну, раскачивай ее! – послышался чей-то крик в беснующейся толпе.
И тут же машина, подхваченная сотней рук, словно пушинка, оторвалась от земли и перевернулась на бок. Ударом из кузова выбросило полки с хлебом. Батоны хлеба летели в черную жижу, образовывая кучу из копошащихся в грязи тел. Словно черви, голодающие селяне пытались урвать с земли спасительный кусок. Через несколько минут все было закончено. Счастливчики из тех, кто посильней и понаглей, уходили с вожделенными батонами хлеба за пазухой. Толпа разошлась, оставив после себя на поле брани два бездыханных тела. Растерзанный старик с багровым лицом и выпученными глазами, скрючившись, лежал в канаве. Из его рта торчал большой кусок хлеба. Было ясно, что бедняга подавился куском, застрявшим в трахее. Вторым героем скорбного пейзажа стал мальчишка лет пятнадцати. Его тело с продавленной грудиной лежало в самом центре побоища. Детское лицо немигающим взглядом смотрело в небо.
Вечером того же дня Анна сидела дома у слабо горящей буржуйки и вспоминала ужасы увиденного. Ей казалось, что мир сошел с ума. Даже во время революции ей не было так страшно, как сейчас. Она вспоминала лица людей у перевернутой машины. Такие бывают только у сумасшедших. Сегодня жизнь показала ей страшный оскал, который теперь невозможно забыть.
Маргарита, чему-то улыбаясь, вошла в комнату и взяла с печки утюг.
– Что он тебе принес? – зашептала сидящая тут же Ольга.
– Серьги, – заговорщически прикрыв рот рукой, шепнула в ответ Маргарита.
– Золотые?
– Да, золотые.
– А взамен чего просил?
– Ничего не хотел. Только вот, попросил погладить брюки, потому что у него нет утюга, – сказала Маргарита и оглянулась на Анну: – Тише! Видишь, как притихла. Прикидывается, что не слушает.
– Покажи сережки! – не отставала Ольга.
– Пойдем. – И девушки, хихикая, вышли из комнаты.
Через некоторое время в комнату с мужскими брюками в руках вбежала Рая.
– Бабушка, смотри!
С этими словами она высунула из ширинки брюк палец, весело и бесстыдно засмеялась.
Анна медленно брела по разбитой улице мимо перекошенных заборов и забитых досками окон. Холодный резкий ветер неприятно бил в лицо. В голове была абсолютная пустота и безмятежность. Она была рада этому состоянию, когда ни о чем не хотелось думать и переживать, и можно было позволить себе бесцельно брести по дороге мимо безликих рядов обветшалых избушек.