Йонас Бонниер – День гнева (страница 40)

Но жаловаться индусам было не на что. С какой стати? Грёндаль – живописнейшее местечко у воды и весь в зеленых парках, где можно гулять. Здесь такие уютные спальные районы и перекрестки с автобусными остановками, откуда жители пригорода без проблем добираются до метро.

Синдре по очереди пожал мужчинам руки. Они только что продуктивно посидели в конференц-зале отеля под странным названием «Гарбо». Индусы успели убедиться, что долгое путешествие стоило затраченных на него усилий, поскольку Синдре обещал им деньги и учебные материалы.

Со своей стороны, они взяли обязательство ежегодно проводить не менее десяти курсов на сотню студентов каждый. При наличии, разумеется, необходимых ресурсов.

Завтра они поедут в Кнутбю и будут на службе в церкви, а потом отправятся домой. У тротуара остановилось черное такси. Трое одетых в белое мужчин заняли места в салоне, а Синдре коротко переговорил с шофером. В музей корабля «Ваза»[12]! Водитель кивнул, и пару секунд спустя Синдре остался один возле пиццерии, весь в раздумьях над тем, что ему делать дальше.

И тут он увидел ее. Это было так неожиданно и неправдоподобно, что Синдре не сразу вспомнил, кто она, хотя они и были давно знакомы.

Беттан Альме, супруга Лукаса из Кнутбю.

Но что она здесь делала?

Беттан рассмеялась, как только его увидела.

– О черт! – воскликнула она и обняла Синдре. – Синдре, в Грёндале? Как ты здесь оказался?

Она помянула нечистого с такой естественностью, будто делала это постоянно. Между тем это была младшая сестра пастора Петера Скуга, выросшая в Филадельфийской общине в Кнутбю, и до сих пор Синдре ни разу не слышал, чтобы она ругалась.

Он вкратце изложил свою историю. «Миссия наций» запланировала кое-какие мероприятия, и он встречался с индийскими коллегами. А сама-то Беттан Альме что делает в Грёндале?

Ее история оказалась куда проще.

– Ты, конечно, не знаешь Исидору, – констатировала она. – В детстве мы были лучшими подругами. Вместе прошли путь до гимназии, а потом она переехала в Стокгольм. Вышла замуж, родила детей и, в конце концов, оказалась здесь… Исидора давно живет в Грёндале. Здесь так красиво, правда?

На это Синдре ответил, что не видел ничего, кроме конференц-зала «Гарбо» в отеле.

– Так я тебе покажу! – с готовностью вызвалась Беттан. – Если у тебя есть время, конечно.

Время нашлось. Синдре взял Беттан под руку, и они пошли по улице.

В городке и в самом деле оказалась масса интересного, столько кафе и магазинов. Они дошли до Винтервикена[13], где перекусили на динамитной фабрике Нобеля. Потом сидели на скамейке на мысе, где Беттан вспоминала свои путешествия. Две вещи сразу поразили Синдре.

Во-первых, она страшно много ругалась и сыпала проклятиями, как будто привыкла делать это с детства. Спустя час Синдре уже не замечал этого, и крепкие выражения звучали в ее устах как самая естественная вещь на свете.

Второе – ни одна из ее историй никоим образом не касалась ни общины, ни кого-либо из их общих знакомых в Кнутбю. И это тоже происходило как бы само собой, без какого-либо заметного напряжения с ее стороны.

Беттан вспоминала о том, как они с Исидорой семнадцатилетними девушками путешествовали по железной дороге, для сравнения рассказала о прошлогодней поездке на Ибицу с детьми Исидоры и почти все время смеялась. Сама она не планировала заводить детей вообще. Похоже, Беттан не отдавала себе отчета, каким вызовом прозвучало это признание.

Синдре вспомнил, что слышал в последнее время о семействе Альме. Будто они с Лукасом давно не живут вместе, и Беттан почти переехала к брату и Эве. Он быстро отогнал эти мысли, поскольку они касались Кнутбю, а Синдре сидел на скамейке в Грёндале, в Стокгольме, где ничто не обязывало его думать о вверенной ему общине.

Слушая истории Беттан, Синдре все больше убеждался в первоначальном мнении, что она совсем не стремится казаться оригинальной. Беттан не искала этому никаких подтверждений и никому ничего не доказывала. Похоже, у Скугов это было семейное, что передается вместе с генами и чему нельзя научиться. Может, поэтому Синдре до сих пор и не мог разглядеть Беттан по-настоящему, хотя видел множество раз.

Просто она не заботилась о том, чтобы быть замеченной, тем более им.

Нечто подобное происходило и сейчас. Беттан говорила и говорила, она заставляла Синдре смеяться, но, в отличие от остальных, совершенно не интересовалась его реакцией. Она не позировала, не делала риторических пауз, не выбирала слова и не задумывалась о степени их бестактности. В одной из ее историй на мужских брюках проявлялись пятна спермы, в другой ее «рвало, как Везувий».

И с Синдре Форсманом что-то произошло, то, что поначалу он определил для себя общим словом «облегчение». Голова освободилась от мыслей, и в теле появилась странная легкость. Стоило Синдре вдохнуть – воздух ощущался как никогда свежим. Вода, омывающая мыс, на котором они сидели, была, похоже, солоноватой, и волны пенились, разбиваясь о берег. Синдре различал слабый запах рыбы, к которому иногда примешивались хвойная нотка и аромат влажной земли. Он дышал, как будто пил благородное вино, и над этим тоже безудержно смеялся.

Когда Беттан спросила, о чем он думает, Синдре не ответил. Правда прозвучала бы слишком по-идиотски.

– По-твоему, человек всегда должен это знать? – спросил он.

И Беттан опять смеялась. Внезапно окутанное сверкающим туманом небо потемнело и разразилось настоящим тропическим ливнем. Они соскочили со скамейки, побежали в лес, где прижались к стволу большого дерева. Насквозь промокшие, решили переждать под ним непогоду. Этот ливень помог Синдре подобрать метафору для переполнявшего его безудержного счастья.

Он омылся. Вода промочила волосы, затекла за воротник рубашки, и прошлое вместе с ней ушло в землю. Синдре чувствовал, как стекают вдоль позвоночника данные обещания и неоправданные ожидания, правила, которые он установил для себя и других. От того, кем он был в Кнутбю, осталась маленькая зеркальная лужица под ногами. Синдре смотрел на Беттан, а она на него.

Дух его парил. Синдре мог улететь отсюда куда угодно, будть то в пространстве или во времени.

Но только с Беттан Альме.

Он фыркал – под кроной сгущалось облачко сконденсированного пара. Беттан поцеловала Синдре в губы, по-настоящему. Она вцепилась в воротник его куртки, чтобы удержать его на месте и не упасть самой. Получилось не то чтобы блестяще, но поцелуй вернул Синдре на много лет назад, в тот вечер в вермландской гавани, когда он впервые поцеловал девушку. Ее упругий язык пах смолой и никотином. На тот момент это было самое сильное переживание в жизни Синдре, хотя несколькими годами ранее он пришел под руку Господа.

Они отправились в тот самый средней руки отель и сняли номер с почти таким же видом из окна, что и в конференц-зале. Беттан не стала притворяться замужней, не потрудилась выдумать себе фальшивое имя и не липла к Синдре, когда они поднимались в лифте. В номере, раздеваясь и складывая одежду на стуле аккуратной стопочкой, вспоминала гостиницу в Варшаве, где на дверях не было замков.

Она быстро приняла душ, ожидая, что Синдре сделает то же самое.

И даже после этого ни словом не помянула ни брата Петера, ни невестку Эву Скуг, ни Микаэлу Форсман с Анной Андерсон, ни Господа Бога, ни Иисуса Христа со всеми святыми.

Возвращаясь домой, чтобы наутро встретить иностранных гостей в Кнутбю – хор неделями разучивал индийские песни, – Синдре не заметил, как повернул на Эссингеледен и успел проехать несколько километров на юг, в сторону Хельсингборга, прежде чем осознал ошибку.

Весной Микаэла завела в доме новые порядки. Однажды она без стука вошла в кабинет Синдре, села на стул у письменного стола и объявила:

– Я разговаривала с сестрой. Мы решили, что в этом доме пора кое-что поменять.

Синдре был удивлен, но не услышал в этом угрозы. Да и чем Микаэла могла его напугать?

– Вы решили? – переспросил он. – Интересно, и что же вы еще решили?

Он положил ногу на ногу и откинулся на спинку кресла, демонстрируя готовность слушать.

– Что Анна Андерсон должна знать свое место, – в Кнутбю, в общине и здесь, дома. Не ей решать, что нам есть на обед или во что должны быть одеты дети.

– Но она няня, – возразил Синдре, – а ты…

– А я твоя жена, – перебила Микаэла. – И в этом доме я значу больше, чем она.

– Кто вбил тебе в голову эту глупость? – Синдре вложил в этот вопрос все презрение, какое только чувствовал к толстой, ленивой Микаэле. – Точно не я и вряд ли твоя сестра.

Она выпучила глаза, но сдержалась.

– Не знала, что ты такой злой, Синдре.

Тут Синдре задался вопросом, не выпила ли она. В отличие от большинства людей, Микаэла, приняв на грудь, смелела, а не раскисала и выражалась куда яснее, чем трезвая, даже если язык заплетался.

– Это она сделала тебя таким, – продолжала распаляться Микаэла. – И настроила против моей сестры.

– Ты имеешь в виду Анну?

– В ней сатана, так говорит Эва.

– Рассуждай о том, в чем хоть немного смыслишь, – предупредил Синдре, возвысив голос. – И не впутывай в это Эву и сатану.

Микаэла смотрела на него обеспокоенно, но не только. В ее взгляде Синдре уловил нечто новое, что можно было, пожалуй, назвать выражением материнской заботы. Что, собственно, такого наговорила ей Эва?