Йонас Бонниер – День гнева (страница 42)

– Я знаю, – всхлипывала Анна так тихо, что сама почти ничего не расслышала.

Не первый раз извергал он свое презрение к ней. Анна привыкла к мысли о том, что того заслуживает. Синдре ясно объяснил, как нелегко падшим женщинам вроде нее вымолить прощение. Терпение Господа небезгранично, а устами Синдре Форсмана с Анной говорит Господь, что само по себе чудо и для нее, грешницы, несказанная милость.

– Ты не должна выходить из этого дома, – продолжал Синдре. – Ты распространяешь заразу. Сеешь зло на каждого встречного, подобно плевелам проказы. Мои дети были чисты, пока ты не появилась здесь. Теперь я каждую ночь молюсь об их спасении.

Анна закрыла лицо ладонями. Мысль о том, что она испортила детей, стала последней каплей.

Синдре отойдет. Завтра утром он будет приветлив, как обычно. Даже если на этот раз ему понадобится для этого чуть больше времени – неважно. Рано или поздно он снова повторит, что любит Анну. Ей хотелось бы, чтобы это произошло уже сегодня ночью, потому что немилость Синдре, которую Анна ощущает как изматывающее, сосущее беспокойство в желудке, невыносима. Ей не на что больше надеяться и нечего ждать. Умереть – вот все, что остается Анне. Сколько раз, будучи заперта в этих стенах, Анна думала о смерти?

Но даже смерть не выход. Потому что первым, кого Анна встретит по ту сторону, будет Тот, кого она доведет до бешенства своим поступком.

Прежде, чем умирать, Анне нужно заслужить прощение.

Синдре погасил свет в ванной и хлопнул дверью. Анна слышала, как он щелкнул снаружи замком. Синдре запер ее в ванной, дав возможность лучше осознать свои грехи.

Она попытается.

2003

Хуже всех был Гуннар Лидстрём. Если другие кричали и плевались, то Гуннар бил по-настоящему – кулаком в лицо и куда вздумается. Синдре не знал точно, почему Гуннар избрал жертвой именно его, но догадывался. Оба они переехали в Кристинехамн из Бьёркенборга. Настраивая против Синдре местных парней, Гуннар показывал тем самым, что он с ними.

Прокручивая в памяти события тех лет, Синдре снова и снова приходил к выводу, что это был классический моббинг, и его поведение соответствовало хрестоматийной модели жертвы. Вне сомнения, сотни мальчиков и девочек в Вермланде и его окрестностях одновременно с ним переживали то же, но Синдре-то этого не знал. Он думал, что один на целом свете, и осознание этого факта наполняло его таким отчаянием, что обидчики слетались на него, как мухи на мед. Синдре ни перед кем не выказывал ни боли, которую чувствовал по воскресеньям в животе, ни панического страха, который охватывал его в последние недели летних каникул, особенно между седьмым и восьмым классом, когда его рвало каждый день.

Синдре не вынес бы этого, не будь скаутов и миссии. Чтобы выжить, ему было нужно человеческое общество, вера и… Бог. Тот, который придавал Синдре сил. При этом по какой-то непостижимой причине Бог напрочь отказывался помогать ему, когда Синдре каждый день направлялся от школьного двора к остановке. В конце концов Синдре понял, что, пока он сам не приложит к тому усилий, ситуация не изменится.

Это было как ритуал. Гуннар Лидстрём возвращался из школы на том же автобусе, что и Синдре. Все остальные из его шайки, независимо от того, где жили и чем занимались после уроков, окружали Синдре, стоило тому выйти за пределы школьного двора. До остановки было каких-нибудь двести метров, которые Синдре преодолевал не меньше чем за четверть часа. Иногда они оставляли его лежать на тротуаре, отпинав до бесчувствия, и Гуннар первый убегал на автобус, который уходил без Синдре.

На уроках они не особенно его донимали. На переменах тоже. Синдре рано открыл в себе способность смешить людей и старался использовать ее в полной мере. Он импровизировал, выдумывал истории и ходил по школе окруженный стайкой поклонников. Возможно, это были не самые прилежные ученики и не самые авторитетные парни, но это ничего не меняло. У Синдре была своя публика, а Гуннар и его приятели избегали свидетелей. Особенно Гуннар, отец которого был присяжным в окружном суде и вообще уважаемым человеком.

Но чем больше смеялись на переменах поклонники Синдре, тем сильнее его избивали по дороге к остановке.

Итак, в восьмом классе, спустя две недели после начала учебного года и возвращания в ад, Синдре решил, что пора действовать.

Все произошло в понедельник. Когда прозвенел звонок с последнего урока, Синдре изменил привычный маршрут и, вместо того, чтобы со всех ног мчаться к остановке, отправился гулять в школьном дворе. Гуннар нашел его не сразу, и тут началась охота. Не то чтобы Синдре удалось на этот раз скрыться от преследователей, но некоторую фору он получил.

Синдре повернул не направо, к остановке, а в противоположном направлении, в сторону центра и Кунгсгатан. Они нагнали его только у «Сюстембулагета»[14]. Там на скамейке под деревом сидели четверо мужчин с коричневыми пакетами, в которых звенели бутылки.

– Какого черта ты задумал? – закричал Гуннар, порядком запыхавшийся за время погони.

Он покосился на мужчин под деревом, но тех, похоже, совершенно не интересовало, чем занимаются мальчишки.

– Эй ты, маленький засранец! – продолжал Гуннар. – Неужели ты думаешь от нас убежать? Это на твоих-то толстых ногах…

Тут Гуннар пнул Синдре так, что тот упал в канаву. Мужчины на скамейке заухмылялись. Спектакль обещал быть занятным.

Далее все повторилось как обычно – удары, тычки, насмешки. Под конец, когда Гуннар отвесил корчившемуся на земле Синдре такой пинок, что выбил весь воздух из легких и Синдре чуть не лишился чувств, один из компании на скамейке поднялся. Это был крупный мужчина, из-под его плаща выглядывал костюм, а руки были сжаты в кулаки.

– Парень должен уметь постоять за себя, – сказал он. – Этому нужно учиться.

Мальчишки поняли, что он говорит о Синдре. Но в этот момент Гуннар тоже узнал большого мужчину, которого выдал северный выговор.

– Ну, в общем… – пролепетал Гуннар, – мы просто хотели…

– А ты парень Свена, если не ошибаюсь? – повернулся к нему мужчина. Гуннар кивнул. – Ты тоже понял меня, что каждый должен уметь за себя постоять?

– Да… – протянул Гуннар.

– Поэтому я и оставил своего мальчика лежать, он не должен ждать помощи от старика-отца, – продолжал Харальд Форсман, который в тот день, как обычно, сидел на скамейке с приятелями возле «Сюстембулагета».

Неожиданно его тяжелый кулак взметнулся в воздух, и, оглушенный ударом в ухо, Гуннар тоже улетел в канаву.

– Так что ты сказал? – продолжал Харальд, почесывая руку. – Ты можешь постоять за себя? Или ты как твой бесхребетный отец, которому я тоже однажды начищу физиономию?

Гуннар лежал на земле и держался за ухо. По его лицу текли слезы. Компания его разбежалась, оставив Гуннара один на один с Харальдом Форсманом.

После этого случая Гуннар Лидстрём не трогал Синдре. О том, сказал ли Харальд что-нибудь отцу Гуннара, ни Синдре, ни Гуннар так и не узнали.

Этот случай пришел Синдре в голову в одно осеннее утро сразу после пробуждения. Синдре давно забыл о нем. Когда его спрашивали о детстве и отрочестве, он вспоминал школьные годы как радостные, беззаботные, что было, пожалуй, правдой, если не принимать в расчет период до того, как Гуннар потерял охоту над ним издеваться.

Синдре лежал в постели с закрытыми глазами. Он слышал, как рядом дышала Анна, как скрипели на ветру деревянные планки, которые всегда издавали такие звуки при минусовой температуре.

Ему всего-то был нужен план. Синдре позволил всему этому затянуться, окончательно запутавшись в цитатах, пророчествах и вещих снах. И каждым своим словом вплетал новую нить в эти сети. Чем быстрее крутился в них Синдре, попадая из одних женских объятий в другие, тем плотнее затягивался вокруг него кокон, так что теперь он едва мог дышать.

Пора было разорвать его, вырваться на свободу из ловушки под названием «Филадельфийская община Кнутбю».

Синдре нравилось проповедовать, но проповеди составляли лишь малую часть его работы. С самого начала он упивался ролью пастора, смаковал каждое мгновение всеобщего поклонения. И вот сегодня на церковных скамьях врагов у него почти столько же, сколько друзей.

«Пора уходить», – думает Синдре, отбрасывая одеяло перед тем, как выйти в туалет.

Он не стал зажигать свет в туалете, продолжал размышлять в темноте. Собственно, что мешало Синдре просто исчезнуть и начать сначала где-нибудь в другом месте? Деньги, конечно. Мысль сама по себе стоила того, чтобы присмотреться к ней внимательнее, но и продажа части дома, где жил Синдре, не покрывала той суммы, которую он занял у матери Петера. С другой стороны, что терять человеку, не имеющему ни денег, ни имущества? За что держаться?

Еще в школе он пошел по одной дороге с Господом, но и тот не защитил его от побоев и домогательств. Потому что Господь не всегда вмешивается в земные дела напрямую, но если примешь решение действовать на свой страх и риск, то можно заручиться его благословением.

Микаэла не думала никуда возвращаться, и сам Синдре не мог сдвинуть ситуацию с мертвой точки, – слишком хорошо помнил историю с протоколом вскрытия тела Кристины. В то же время надо было что-то делать. Как и тогда, в школе, Синдре был нужен план.

Он нажал на слив и вернулся в постель. Лег на живот, подперев руками голову, в ожидании, когда проснется Анна Андерсон. Похоже, сквозь сон она почувствовала его пристальный взгляд, потому что пару минут спустя открыла глаза.