Йонас Бонниер – День гнева (страница 19)

Думает ли Петер так же, как она тогда? Неужели и ее считает ренегаткой?

Вообще, что касалось Петера, здесь Эва ни в чем не была уверена. Его влечение к ней так же трудно было истолковать. Две души узнали и полюбили друг друга гораздо раньше, чем разум понял, что произошло. Со стороны Петера это был классический вариант с первого взгляда. При этом он был так молод, что Эва долго стыдилась своих чувств и не желала их признавать. Она довольно быстро разглядела, что он не такой ребенок, каким кажется. В свое первое лето в Кнутбю Эва отправилась на пляж вместе с семейством Скуг, и вид его обнаженного тела не давал ей потом покоя несколько недель.

Петер был совершенен. Эва уже тогда поняла, чем обернется для нее этот брак. Вечной борьбой, причем из-за разницы не столько в возрасте, сколько в силе. Нет, в том, что касается силы духа, бесспорный перевес был, конечно, на ее стороне. Но когда, ради сохранения мира в семье, Эва становилась на один уровень с Петером, обман был очевиден, прежде всего ему. В результате Петер стал раздражительным и болезненно воспринимал малейшую критику в свой адрес. Когда Эва прилюдно хвалила мужа, всячески превознося его заслуги, Петер понимал это с точностью до наоборот. Как будто она брала на себя смелость судить его и пыталась отвести глаза от его недостатков путем очевидного преувеличения достоинств.

Возможно, мнительность Петера во многом объяснялась их близостью к родительскому дому. Ведь от крыльца Улле и Анн-Бритт Скугов дом Эвы и Петера отделяло меньше десяти метров. Осознавая щекотливость ситуации, родители Петера старались держать дистанцию даже после появления внуков. Эва плотно задергивала гардины в детской и советовала Анн-Бритт делать то же самое.

В общем и целом все было в порядке, и Эва мирилась с близостью стариков гораздо легче, чем Петер. Не говоря о том, что Улле с самого начала оставался ее первым защитником и опорой в глазах соседей. Не будь его, Эве ни за что бы не удалось занять столь видного места в общине. Свекор часто шутил по поводу разницы между ними, называя себя неприметной сельской букашкой, а ее – столичной звездой. Но на самом деле любил невестку не меньше, чем она его. «Если бы я не выбрала сына, обязательно вышла бы за папу», – в свою очередь шутила Эва.

Петер открыл дверцу автомобиля и сел за руль. На этот раз в обуви, более подходящей случаю.

Кристину Форсман похоронили за два дня до Нового года. И двух недель не прошло с того дня, как Синдре обнаружил ее тело в ванной. Некоторым поспешность казалась подозрительной, как будто Синдре не терпелось с глаз долой закопать жену в землю.

Защищая своего пастора перед общиной, Эва повторяла, что все делается в интересах детей. Каково им начинать новое тысячелетие с похорон матери? Аргумент с ходу отбивал все возможные возражения.

Так или иначе, около одиннадцати часов пополудни машина Скугов припарковалась возле церкви. Публика уже заняла скамьи. Эва и Петер, оба в черном, рука об руку пересекали парковку.

Прямо у дверей Эва наткнулась на незнакомую пожилую пару, в которой предположила родителей Кристины. Она слышала о Юнасе и Юханне Юнсон, чаще всего от Синдре, ни разу не помянувшего добрым словом родителей жены. Петер сообщил, что Юнсоны остановились в отеле, хотя Синдре и приглашал их к себе. Сам по себе этот факт говорил о многом, и Эва настроилась на недоброжелательность и подозрительность.

Но горе меняет людей по-разному. Юнсоны выглядели смирившимися или просто усталыми. Со слезами на глазах они поблагодарили Скугов за сочувствие и молитвы. Юханна сказала, что ее дочь нашла в Эве хорошую поддержку и много рассказывала о ней. Эва кивнула, не в силах выжать из себя ответную любезность, и оглянулась на мужа, который не выказывал ни смущения, ни удивления. Тогда и Эва успокоилась, решив ограничиться формальной вежливостью, и печально улыбнулась.

Церемония получилась красивой, с музыкой и песнями. Андерс Вестман играл на скрипке вермландские мелодии в знак особого уважения к покойной. Дети, которых в церкви набралось много, вели себя образцово. Даже Эльса, младшая дочь Синдре и Кристины, была молчалива. Восьмилетняя Ирис, невозмутимая как скала, сидела рядом с отцом. Антон изо всех сил старался подражать старшей сестре, и в том, что это у него не особенно получилось, был виноват только Синдре.

Потому что Синдре Форсману, вдовцу Кристины Форсман, пастору Филадельфийской общины Кнутбю и отцу семейства, оказалось не по силам достойно выдержать этот день. Все видели, как его сгорбленная спина сотрясалась от рыданий. А когда Пер Флудквист, который вел церемонию, заговорил об улыбке Кристины, ее энергии и о том, что дети Кнутбю на всю жизнь сохранят о ней самые теплые воспоминания, Синдре заголосил так, что было слышно на задних скамьях.

Эва изо всех сил сжала руку мужа, но не от горя или отчаяния.

– Знаешь, сколько дней потребуется, чтобы в моих пальцах восстановилось нормальное кровообращение? – спросил ее потом Петер.

Когда после панихиды гости вышли в теплую зиму – ночью с неба летели редкие снежные хлопья, но и те растаяли с наступлением рассвета, – Эва догнала Синдре на полпути к приходскому дому. Пастор разговаривал со своей сестрой Лизой. Они мало общались, за год их видели вместе от силы пару раз. Синдре считал такие отношения идеальными, как заведомо исключавшие любые конфликты.

Не имея времени на формальную вежливость, Эва похлопала пастора по плечу.

– Простите, – обратилась она к Лизе. – Синдре, можно тебя на минутку?

Синдре бросил на сестру вопросительный взгляд, словно хотел дождаться ее разрешения, и Эву это разозлило еще больше.

Лиза кивнула и присоединилась к другим гостям, направлявшимся в приходской дом, к поминальному кофе и сладостям.

– Так не годится, – строго заметила Эва, когда Лиза отдалилась достаточно.

– Это мое горе, и ты…

– Здесь не о чем спорить, – оборвала она. – Ты должен вести за собой общину. Ты – пастор, образец для подражания. А не жалкий бедолага, который сотрясается от рыданий на церковной скамье.

– Сожалею, если мои слезы расстроили тебя, – жестко ответил Синдре.

– Твоя ирония неуместна. Кристина ушла к Господу, это не повод для скорби. Тебе это известно лучше, чем кому-либо другому.

Эва сама не смогла бы объяснить, почему его слезы по жене так ее раздражали. Кристина Форсман была домохозяйкой из Вермланда, совершенно недостойной руки такого человека, как Синдре. Положа руку на сердце, он первый согласился бы с этим.

– Похороны придуманы для того, чтобы дать нам возможность проститься с теми, кого мы любили и кто был нам близок, – спокойно разъяснил он. – Причина скорби не в том, что ушедший возвращается к Господу. Мы оплакиваем свою потерю.

Это Эва отыскала Синдре и пригласила на место пастора в Кнутбю, хотя он и не имел опыта. Это она и Петер купили Гренста-горд для Форсманов. И Эва же пару месяцев назад обратилась к Лукасу Альме с просьбой дать Синдре шанс в качестве продавца-консультанта на предприятии Лукаса «Веббюн».

И это Синдре утешал плоть Фирцы в ожидании ее небесного жениха.

Так допустимо ли, чтобы такой человек сидел и плакал как ребенок?

– Да, ты за словом в карман не лезешь, – едко улыбнулась она. – Но я говорю о деле. О том, что видели все. О человеке, который желал Кристине скорейшего возвращения домой.

– Ты не можешь обо мне так говорить, – перебил ее Синдре. – Во всяком случае, не сегодня.

Его глаза загорелись, забегали, и Эва поняла, что зашла слишком далеко.

– Никто не оспаривает твоего права на скорбь и слезы, – спокойно возразила она. – Ты ведь должен показать детям, что любил их мать. Но не забывай и радоваться за свою жену, которая раньше всех нас удостоилась возвращения. Объясни детям и всей своей пастве, что все мы совсем скоро последуем за ней. И это будет счастливый день, потому что обеты исполнятся и воссоединятся те, кто были разлучены.

Эва замолчала. Некоторое время они с Синдре просто стояли и смотрели друг на друга. Они никогда не ощущали себя соперниками и не мерились силами.

Синдре почти не дышал. Снял очки, протер их платком.

– Вместе мы встретим это будущее с надеждой и верой, – сказал он, снова надевая очки. – Я прошу прощенья за то, что не имел силы достойно держаться сегодня.

Эва погладила его по щеке.

– Не надо извиняться за собственные чувства, – успокоила его она.

Год начался с репетиций, которые проходили в церкви по вторникам и четвергам. Спешки не было, премьера планировалась не раньше конца лета – начала осени, но «путь уже половина цели» – как любил выражаться Пер Флудквист вслед за Карин Бойе[8].

Сам Пер выступал в качестве режиссера и продюсера. Это ему пришла в голову идея постановки христианской аллегории на тему «Красавицы и Чудовища» – самого успешного бродвейского мюзикла за последние несколько лет. Прошлым летом Пер показал себя с лучшей строны и в роли антрепренера. Ему удалось привлечь на спектакли труппы несколько сотен зрителей, которые приезжали из Римбу и Уппсалы и даже платили деньги. Тогда, как и на этот раз, музыку к спектаклю сочинил Юнни Мохед, а Анна Андерсон исполняла одну из ведущих ролей, хоть и не самую главную.

В этот вечер в зале сидела Эва Скуг. Она впервые зашла на репетицию, и сразу реплики и речитативы стали более четкими, даже темп прогона убыстрился. После репетиции Юнни Мохед торопился на внутрикомандный матч, а Эва собралась в приходской дом, где ее ждала кипа бумаг на подпись.