Йон Линдквист – Икс. Место последнее (страница 75)

Линус взял записку и вышел из комнаты.

Он видел меня. Я хочу видеть его.

Одежда Линуса промокла насквозь. Он не решался положить записку в карман, рискуя, что от влаги она станет нечитаемой, поэтому несколько раз сложил ее и держал в ладонях, словно читал молитву, когда, шатаясь, шел по образовавшейся на поле для гольфа тропинке.

Он не понял, что имел в виду Икс. Как Томми мог его увидеть, и еще важнее: что значит – он хочет видеть Томми? Линус только что подписал своему дяде смертный приговор за плату в двадцать миллионов? Но что ему, черт возьми, оставалось делать? Если бы он не ответил, Икс убил бы его или скорее заставил бы покончить с собой. То, что он смирился с мыслью о смерти, не означало, что он хотел умереть, а только что он смирится, если это произойдет.

Все просто: либо он, либо Томми. И все же внутри Линуса все выло и глодало его, когда он, мокрый и замерзший, пробирался по полю, которое освещала только луна и звезды. Он был так занят бесплодными мыслями о стыде, что прошел несколько сотен метров, прежде чем понял, что так и не снял маску. Он стянул ее и сложил, сунув внутрь записку, а затем убрал в карман куртки и аккуратно застегнул молнию.

Он хотел уехать сейчас же. Уехать от всего этого. И побежал к метро.

2

По пути назад в Сарай на автобусе и метро Линусу удалось вытеснить мысли о дяде, сконцентрировавшись на объеме. Он вспомнил слова Кассандры, когда вывалил килограмм товара ей на стол. Это что-то другое. Интересно, что она скажет о ста килограммах.

Конечно, не получится толкать товар, как он делал раньше. Это действительно что-то другое, по крайней мере с точки зрения логистики. Кассандра не может больше одна отвечать за хранение и фасовку – это невозможно чисто практически.

Сто гребаных кило.

Чем больше он об этом думал, тем меньше оставалось сил думать об этом. Сто кило не поддавались осмыслению, это невероятно. Полиция обычно ликовала, когда удавалось заполучить килограмм, а если пять или шесть, закатывали вечеринки. Это была ощутимая конфискация. Линус будет рулить соткой.

И где-то через границу должны были провезти две тонны. Линус читал статьи Томми, восхищаясь суперпродвинутым методом с баком. Но этот путь теперь наверняка закрыт, после того, как Томми описал весь процесс? Легавые стопудово на стреме, типа сидят по подводным лодкам.

Линус достал записку и развернул ее. Это была карта с крестом на прямоугольнике рядом с футбольным полем в Сарае. Линус знал это здание. Зигзал. Когда-то это был спортивный зал, пока в восьмидесятые не решили, что асбест не представляет собой ничего хорошего, а здесь весь зал был построен из этого дерьма. Санация обошлась бы слишком дорого, поэтому поступили так, как обычно делали в Сарае: закрыли, бросили и понадеялись, что все забудут.

В начале девяностых одаренный граффити-художник украсил одну из стен зала огромной свастикой и радостно зигующим Гитлером. Чтобы избавиться от этого, денег хватило, но название к зданию уже привязалось. Зигзал, завтра, в восемь.

В двадцать минут десятого Линус открыл дверь в родительскую квартиру. До этого он зашел к себе домой, оставил маску и забрал банку с черной субстанцией. Карту сжег по дороге от метро. Хенрик спросил, будут ли они смотреть «Игру престолов», и, когда Линус сказал, что у него нет времени, Хенрик прямо расстроился. Линус начал думать, что это очень похоже на отношения с девушкой. У него никогда не было девушки в этом смысле, но он догадывался, что именно так и происходит. Ты куда? Тебя же никогда не бывает дома.

Раз в неделю, как по расписанию, Бетти ходила в букмекерскую контору. Иногда к этому прибавлялся еще раз-другой, но вечера среды обсуждению не подлежали. Контора закрывалась в десять, и еще пятнадцать минут уходило у Бетти на дорогу до дома, так что у Линуса было полно времени, особенно если время будет вести себя как тогда на поле.

Телевизор в гостиной был выключен, папа просто дремал, словно чудовище Франкенштейна, в углу комнаты. Услышав шаги Линуса, он поднял голову и сказал: «Н-н-не-е-ГО-О-ОД-Д-Д-о-од-д».

Когда Линус был маленьким, папа читал ему вслух «Эмиля из Лённеберги» Астрид Линдгрен и с особым выражением произносил слова отца Эмиля: «Ах ты, негодник!» Это стало их тайной шуткой. Папа уже давно даже не пытался произносить эти слова, и Линус решил, что шутка забыта. А теперь обрадовался, что ошибся.

– Это не я! – сказал Линус и поднял руки. – Или так: это я, но не нарочно!

Папа что-то буркнул, довольный тем, что Линус понял, что он сказал и что имел в виду. Линус сел на диван рядом с ним, наклонился к поручню и сказал:

– Мы сейчас кое-что сделаем. То, о чем я говорил раньше. Но надо успеть, пока мать не пришла.

Линус достал банку и показал ее папе. Папины веки дрогнули, и он спросил:

– А-А-АР-Р-РО-О-ОТ-ТА?

– Нет, не наркота. Это… это невозможно объяснить, все равно покажется, что наркота, но это совсем другое.

Папа застонал и замотал головой, и Линус понял, что все в точности так, как он сказал: объяснить невозможно.

– Можешь просто довериться мне?

Папа фыркнул. Хотя он, вспомнив старую шутку, и показал, что на секунду может забить на весь тот бред, который, видимо, постоянно несла Бетти, это совершенно не означало, что он доверяет Линусу с его пацанской прической и пацанской цепью. Линус сменил тактику.

– Ладно, – сказал он, не выпуская из рук банку. – Попробуем так. Скажем, это самый убойный и жуткий наркотик, и я хочу, чтобы мы его приняли. Что с того? А, папа? Что это меняет? У тебя есть дела поинтереснее?

Папа притих, и Линус подумал о том, сколько раз папа мучил его своим вечным «убей меня». А когда дошло до дела, он даже не решается рискнуть бэд-трипом, и Линус почувствовал, как в груди начало расти презрение, словно слизкий плод. Затем папа сказал: «Н-н-н-е-е-е-ы-ы-ы».

Так вот в чем проблема. Плод оказался мертворожденным и тут же был выплеснут.

– Ничего, папа. Я это уже пробовал. Это не опасно. И это не наркота.

Папина голова затряслась, он издал еще какие-то звуки, которые Линус трактовал так: конечно, можно залить в него все, что угодно, лишь бы Линус сам это не принимал.

– О’кей, – сказал Линус. – Тогда за дело. Я просто хочу, чтобы ты это испытал.

Линус пошел на кухню, взял чайную ложку и вернулся на диван. Открыл банку и только в этот момент засомневался. А что, если не получится? Вдруг черная субстанция – скоропортящийся товар. А Линус уже месяц таскает с собой банку, и, может, ее содержимое за это время… умерло.

Есть только один способ это выяснить. Линус зачерпнул ложкой вязкую массу и понял, что его опасения напрасны. В пальцах защекотало, ложка стала теплой, и теперь Линус знал, что черное вещество живо ровно настолько, насколько мертвы были тела, лежащие во мраке. Оно живо, как и таракан Кассандры в банке.

Иногда ползает. По ночам.

Линус поднес до краев наполненную ложку к папиным губам. Папа недоверчиво посмотрел на него, и Линус сказал:

– Мне что, зажать тебе нос? Блин, просто доверься мне.

Папа открыл рот. Линус дождался, пока папа проглотит субстанцию, выскреб из банки остатки и тоже проглотил.

3

Близко. Теперь так близко.

Снова то же чувство приближения к невероятному, ко входу в нечто неописуемое. Будто плывешь на глубине с закрытыми глазами, а открыв их, обнаруживаешь себя лицом к лицу с синим китом. Ты поглощен китом и выпущен во Вселенную, но в то же время близко, так близко. То ли хаос, то ли таинство на расстоянии вытянутой руки, но руки, чтобы вытянуть ее и дотронуться, нет. Линус не знал, падает он или поднимается, где верх, а где низ, пока не почувствовал траву под ладонями —

подушечками лап

– и открыл глаза.

Перед ним простиралось поле, над ним куполом возвышалось небо. Уголком левого глаза он заметил темное тело, гораздо больше его собственного. Линус посмотрел в ту сторону, попятился и сел на задние лапы. Увиденное было в равной степени ошеломительным и естественным. Папа стал лошадью. Рослым, сверкающе-черным чистокровным арабским скакуном.

Кожа подрагивала, лошадь мотала головой и вращала глазами, ноги шатались, как у новорожденного жеребенка. Линус встал так, чтобы папа мог его видеть, посмотрел на него и сказал:

– Папа? Папа? Не волнуйся. Так и должно быть.

Лошадь жевала воздух, словно на нее надели неудобную уздечку. Язык вращался во рту, который неуверенно издавал какие-то звуки. Лошадь опустила голову к Линусу. Ноздри расширились, она втянула воздух и произнесла:

– Линус?

Линус засмеялся бы от восторга, если бы не нынешнее тело, которое не позволяло выражать эмоции таким образом. Он смог лишь что-то проурчать и пару раз радостно вильнуть хвостом.

– Да, – ответил он. – Это я. Это я.

– Я… – сказал папа и огляделся, но, видимо, больше всего его поразила не местность вокруг и не собственное превращение. – Я снова могу говорить.

– Да, папа. Ты – лошадь и снова можешь говорить.

Папа посмотрел на свои передние ноги, сильные бедренные мышцы, повернул голову и потерся мордой о бок, встрепенулся, тряхнул гривой и несколько раз ударил хвостом, а затем снова взглянул на Линуса.

– Это галлюцинация, да? – спросил он. – Эффект от… того… – Только сейчас он вспомнил, обнажил зубы и захрапел: – Ты сказал, что не будешь…

– Может, я только часть галлюцинации.