Йон Линдквист – Икс. Место последнее (страница 48)

Томми заказал пиво и сэндвич с яйцом и анчоусами. Когда заказ принесли, отпил пива, нажал на кнопку на сигарете, глубоко затянулся и зашелся таким кашлем, что другие посетители обернулись и уставились на него. Он решил быть осторожнее и сильно не затягиваться. Наклонил голову, чтобы никому не мешать, и выдыхал легкие облачка дыма себе на колени.

Сработало. Превратившаяся в пар никотиновая жидкость изгнала демонов, и желание курить пропало. Томми ощущал облегчение, пока не увидел себя со стороны: вот он сидит, съежившись, как исполненный раскаяния грешник, и пытается скрыть свое курение. Электронная сигарета, в отличие от обычной, не обладала флером сомнительного гламура, и в довершение всего Томми почувствовал себя жалким. В глазах закололо, и он понял, что сейчас заплачет.

Твою мать, Томми! Всему же есть предел!

Он моргнул и со всей злости впился зубами в сэндвич. Пришлось постараться, чтобы проглотить кусок, несмотря на вставший в горле ком. Он просто-напросто не в форме. Он никогда, никогда не плакал на людях и сейчас не собирался начинать. Глоток пива, еще кусок сэндвича. Вот так.

Когда пиво было выпито, а сэндвич съеден, Томми полегчало, но затем он совершил ошибку: взял телефон и зашел в «Инстаграм» Мехди. Первым, что он там увидел, оказалось селфи, которое Мехди сделал в Сарае. Над фотографией подпись: «Изучаю самоубийство на статуе, прихватил с собой легендарного Томми Т.».

Томми не знал, насколько продуманными были эти слова, но если бы он предположил, то сказал бы: на сто процентов. «Легендарный» звучит красиво, но на самом деле это признание того, что его списали в утиль. Легендарный – это кто-то из прошлого, но и правдивость этого прошлого под вопросом. Что до «прихватил с собой», то тут все куда очевиднее. Мощный дисс, как выразился бы Мехди.

Томми увеличил собственное лицо и обнаружил, что оно вполне соответствует брошенному Мехди эпитету. Он выглядел старым, уставшим, располневшим и потрепанным. Серым. Прихватил с собой, можно подумать, на фотографии не поместилась веревка, на которой Мехди тащил легенду за собой в кильватере. Томми вышел из «Инстаграма» и наклонился вперед, уперевшись локтями в колени. Вот вам и легенда.

Он сидел, уставившись в черный каменный пол, и чувствовал, как смерть подходит все ближе. Он свое сделал, прожил свои годы, скоро его сдадут в утиль, теперь оставалось только увядание, вскоре он окончательно перестанет быть легендой, станет чем-то меньшим, ничтожным. Тем, кто когда-то был, но кого больше нет. Вот и все.

– Привет, что ты тут делаешь?

Томми поднял глаза и, возможно, он все же, не заметив того, начал плакать, поскольку перед глазами все помутилось. Контуры стоящей перед ним светлой фигуры растворялись в ореоле вокруг нее. Томми протер глаза, и ему явилась Анита в вязаном свитере цвета слоновой кости. Она погладила его по щеке и спросила:

– Ты плачешь?

Томми помотал головой. Из грудной клетки словно вырвали затычку, и вся эмоциональная муть хлынула из него наружу, оставляя после себя свободное пространство, которое медленно наполнялось светом. Раньше он никогда не сталкивался с Анитой в городе, и то, что это произошло именно сейчас, казалось неслучайным. Как судьба.

– Хорошо, – сказал он.

– Что хорошо? – спросила Анита и села по другую сторону стола.

Сейчас Томми с трудом подбирал слова, что с ним бывало нечасто.

– Съехаться. Вот это все. Хочу. Очень. Если ты еще хочешь.

Анита медленно покачала головой – это, вероятно, означало «да». Взяла со стола сигарету Томми и, вертя ее в руке, спросила:

– Что заставило тебя решиться?

– Я умираю, – ответил Томми. – И хотел бы перестать.

Линус

1

Однажды Линус видел рекламу фокусника Карла-Эйнара Хекнера. Он был одет во фрак и шел по грунтовой дороге между полями. В одной руке он держал черный воздушный шар на веревке. У него не было головы. А у шара были волосы и шляпа, но не было лица.

Именно так Линус чувствовал себя, пробираясь по лесным тропам неподалеку от Кюмлинге. Словно сознание отделилось от тела и теперь витало над плечами и управляло его движениями при помощи телепатии. Знание, которое он вынес из пыток и обучения, никуда не делось. Он – ничто в этом мире, все не всерьез, а лишь игра, в которую его посадили играть.

То, что он убил человека, его ничуть не угнетало. Конечно, тот был в обличье медведя, но, насколько Линус понял, в этом мире Сергей тоже никогда не вернется в бизнес. И все же его это не тяготило, поскольку и тяготить-то было нечего, ведь он – ничто. Растянутые после электрошока сухожилия и мышцы адски болели, но это происходило где-то в другом месте. Внутри воздушного шара все было спокойно.

Это одновременно кружило голову и доставляло удовольствие. Еще с периода полового созревания Линус ненавидел свое тело. Прежде чем заняться сексом с Кассандрой, он всегда выключал свет, и дело тут было не только в ее дряблой фигуре. Он не хотел видеть собственные выпирающие тазовые кости, тощие бедра и узкую безволосую грудь – все это возбуждало так же слабо, как и содрогания Кассандры.

Теперь это не имело никакого значения. Марионетка, которой он управлял между мокрыми елями, была просто вещью, с которой ему приходилось жить. Линус не испытывал ни стыда, ни страха. В душе он гепард – вот что важного можно о нем сказать. Он это увидел, прочувствовал, прожил.

Он спал всего три часа, и, может, это повлияло на восприятие, но едва ли оказалось решающим. Посмотрите на это тело! Температура чуть выше нуля, а оно ковыляет в промокших ботинках, футболке и легкой куртке. Оно холодное как лед, но мерзну ли я? Нет. Я не могу мерзнуть, ведь я ничто.

Линус вышел из леса на уровне забора вокруг станции Кюмлинге, перрона метро, который так и не ввели в эксплуатацию. Они с Хенриком и Матти хотели устроить туда экспедицию, посмотреть на место, где поезд-призрак «Серебряная стрела» останавливается, чтобы забрать мертвецов, но так и не собрались. Линус пошел вдоль забора в сторону станции Халлонберген, касаясь его пальцами левой руки. Замерзшие пальцы зудели, но это ощущалось словно на расстоянии. В правой руке он нес пакет с содержимым на полмиллиона. Это просто факт. В одном кармане куртки у него лежала стеклянная банка еще большей стоимости, в другом – пистолет. Забавно.

Икс выложил оба предмета на стол перед Линусом, показал на пистолет, небольшой «ЗИГ Зауэр», и сказал: «Чтобы не убегать». Затем показал на стеклянную банку: «Если придется бежать».

Ботинки у Линуса хлюпали, а он все шел вдоль ограждения и вспоминал лето, напевая самую надоедливую песню в сезоне: «I got that sunshine in my pocket, got that good soul in my feet…»[53]

2

– Скажи что-нибудь.

Полминуты Кассандра сидела, уставившись на пакет, который Линус выложил перед ней на кухонный стол. Сам он сидел напротив, завернувшись в плед. Переохлаждение и боли, несмотря ни на что, дали о себе знать, когда он наконец оказался в тепле, а брюки и футболка сохли на батарее. Пока Кассандра развешивала его одежду, он спрятал «ЗИГ Зауэр» в комод в прихожей, в который она никогда не заглядывала.

Молчание Кассандры начало его раздражать, и он повторил:

– Слышишь? Скажи что-нибудь.

Глаза Кассандры были так густо подведены черным, что она напоминала панду. Она посмотрела на него со словами:

– Это что-то новое.

Линус пожал ноющими плечами:

– Да ладно, дело только в количестве. Все то же самое, только в десять раз больше.

– Нет. В таких количествах это уже что-то новое.

Линус взял в руки сверток, он был чуть больше кирпича. Предплечья пронзил укол жгучей боли, Линус неловко выпустил сверток из рук, и тот с глухим шлепком упал на стол.

– Это килограмм, – сказал он. – Предмет. Вещь. Нам надо с этим разобраться. За труды получим сто пятьдесят тысяч. Из них тридцать тебе.

Казалось, что Кассандра наконец готова оценить ситуацию с коммерческой точки зрения, поскольку она наморщила брови и спросила:

– Ты что, теперь получаешь только пятнадцать процентов?

– Нет, тридцать. Но толкать надо по пятьсот за грамм.

– Пятьсот? Это же дешевле, чем плохая трава, а это ведь…

– Тем не менее теперь это так.

Кассандра сложила руки на груди и съежилась, словно от холода.

– Стрёмно, Линус. Адски стрёмно. Как ты можешь об этом не думать?

– Я же сказал. Потому что это неважно. Потому что весь этот мир неважен.

Он рассказал Кассандре все, насколько запомнил. Как его поймали, пытали, подвесили на крюк. Спасение и все, что было потом. Как его вывезли в поле, бой с Сергеем. Как пробирался в темноте, и, наконец, заброшенный кемпинг на краю поля Йервафельтет. Кассандра слушала, не перебивая и не возражая, апатично глядя на Линуса панда-глазами. Возможно, она приняла слишком много успокоительного.

– Ты ничего не хочешь спросить? – В голосе Линуса проскользнула ироническая нотка.

– Хочу, – ответила Кассандра. – Почему ты жив?

– В смысле?

– Все остальные, кто принимал участие в этом… как ты говоришь, обучении, покончили с собой. А ты нет – почему?

Пока Кассандра не задала этот вопрос, ему это даже не приходило в голову. Линус попытался вспомнить обучение, из чего оно состояло, и единственным, что удалось воскресить в памяти, был мрак и осознание того, что мрак – все, а он сам – ничто. А когда Икс положил руки ему на плечи, Линус физически ощутил, как это понимание разлилось по телу.