Йон Линдквист – Химмельстранд. Место первое (страница 69)

Долго висевшая на потолке капля упала с потолка на его лысую голову. Дональд скривился, встал из-за стола и поднял голову. Потолок кемпера выглядел, как дуршлаг, и через дыры проглядывало бледно-голубое небо.

Дональд отвернулся, чтобы не смотреть на Леннарта, Улофа и Майвор, – те сидели, сгорбившись, как старые вороны.

Всю жизнь он старался быть хорошим мужем. Работал как вол, чтобы семья ни в чем не нуждалась, и при этом был любящим отцом. И по хозяйству помогал, когда было время. Ей повезло с мужем.

А теперь, когда он понял, что не спит, ее предательство жгло сердце. Это и есть истинная Майвор. Женщина, о которой он заботился почти пятьдесят лет, – а вот и награда! Она чуть не убила его пивной банкой и в довершение всего связала! Скрутила руки как какому-нибудь преступнику, мало того – залепила рот! Он посмотрел на нее презрительно – жалкое зрелище. Она ему больше не нужна. Она для него – ничто.

– Дональд… не богохульствуй, потому что… – Она прервалась на полуслове и внимательно посмотрела ему в глаза. – Как ты?

– Я в порядке, – Дональд потер обожженную руку. – Собираюсь найти кемпер. Поедешь со мной?

Майвор бросила вопросительный взгляд на Леннарта и Улофа, что окончательно разъярило Дональда. Она что, собирается советоваться с этими, слушаться ей мужа или нет? Как вы думаете, педрилы, ехать мне с ним или не ехать?

Дональд подавил гнев.

– Я понял, что не сплю, – спокойно сказал он. – Поехали за кемпером, Майвор.

Отдуваясь и кряхтя, Майвор поднялась из-за стола. Дональд даже скрипнул зубами – подлая старуха. Только заманить ее в машину, тогда узнает, что он задумал. А пока, как говорится, не показывать вида.

Дональд повернулся, чтобы открыть дверь, но замер. Кто-то скреб по обшивке кемпера. Потом постучали в дверь. Черно-коричневая рука появилась в окне кухни, еще одна в окне над диваном. Дверная ручка дрогнула.

Дождь прекратился. На землю вернулся свет.

Петер так и сидел, положив подбородок на колени. Пенопластовые матрасы сделали свое дело – Петер фактически не пострадал от смертоносного дождя. Молли достала карманное зеркальце и внимательно вглядывалась в свое отражение.

Изабелла мертва. Ничего иного быть не может. А если даже и не мертва – Петеру никак не хотелось увидеть, что с ней произошло. Ему вообще ничего не хотелось – только сидеть и ждать. Ждать, пока кончится этот кошмар. Всесильная рука, которая бросила их в эту грозную пустыню, – почему бы ей не вернуть их обратно? Он не собирался ни молиться, ни просить – здесь молитвы обращать не к кому. Ждать. Смотреть на Молли.

Ты здесь своя?

Не знаю. Пока не знаю.

На щеках, где стекала кислота, остались розовые воспаленные полоски. Молли внимательно их разглядывала в зеркальце, трогала рукой, качала головкой.

– Я не понимаю, – пробормотала девочка.

Весь день Петер стремился к какой-нибудь цели, следовал жизненному девизу: всегда стремиться к цели. А теперь сдался. Никакой цели не было, и вдруг нашлось время для простых мыслей. Молли.

– Что ты не понимаешь?

– Так не должно быть. – Молли бросила зеркальце в ящик.

И что тут сказать? Что спрашивать? Что комментировать, что обсуждать?

– Изабелла умерла. Мама умерла.

– Может быть, – сказала Молли равнодушно. – А может, и нет. А может, и то и другое.

Тема смерти матери ее, очевидно, не заинтересовала. Возмутительно, если не сказать чудовищно, но у Петера не было сил возмущаться. Он смотрел на Молли во все глаза и не испытывал ничего, кроме удивления.

– Не знаю, что делать, – сказала Молли с отчаянием. Похоже, искренним.

– Ну что ж… так бывает.

В дверь постучали. Петер машинально встал и пошел к двери. В голове осталось место для самых элементарных соображений: стучат – надо открыть. И он уже готов был воплотить это знание в действие, как постучали в окно. И в дверь. Кто-то яростно стучал и скреб по обшивке.

Молли выглянула в окно, и ее глаза стали огромными. Она прижалась к Петеру и схватила его за руку.

– Папа, мне страшно. Теперь мне очень страшно.

Поддон с селедкой.

Когда обожженные начали колотиться в их кемпер, у Стефана просто не было сил, чтобы пугаться. Он уже исчерпал запас страха, думая о неизбежной смерти своих близких. Он пошел за винтовкой, думая о поддоне с сельдью, – так и не успел отменить заказ.

Поддон с селедкой. В каком-то смысле важная мысль.

Летом 2010 года случилась похожая история, в тот раз с картофелем. При оформлении заказа вкрался лишний нолик, и он вместо тонны картошки получил десять. Его ошибка, так что валить не на кого, надо было как-то избавляться от этого террикона.

Устроили кампанию – яркая, бросающаяся в глаза реклама, картошку давали бесплатно при покупке других товаров на определенную сумму, в конце концов пришлось снизить цену до пятидесяти эре за килограмм. И все равно – картошки осталось много, и в этом-то как раз и важность ассоциации.

Насыщение.

В любом процессе есть точка насыщения. Тогда болевые рецепторы отказываются воспринимать боль, страх становится привычным и никто не хочет картошки даже задаром.

Стоп.

То же произошло и со Стефаном. Скользящие за окном и колотящиеся в двери обожженные зомби – зрелище жуткое, но он просто отмечает их присутствие, как, скажем, пролетающих в небе чаек.

Достал винтовку. Приклад весь изъеден мелкими ходами, словно над ним поработали жуки-древоточцы. Но металлические части почти не пострадали, если не считать нескольких напоминающих ржавчину пятен на стволе. Несколько раз подвигал затвором – должен работать. По крайней мере есть надежда.

Залаяла собака. Стефан посмотрел на Карину. Она села на диван и уставилась на него, не говоря ни слова. Сначала ему показалось, что в ее глазах по-прежнему полощется страх, но быстро понял, что Карина пытается удержать прорывающийся, как икота, смех. По-видимому, она в том же состоянии, что и он.

– Чересчур, правда?

– Да уж…

– Как с селедкой.

– С какой селедкой?

– Ну, когда ее слишком много. Слишком много селедки.

Эмиль непонимающе переводил глаза с Карины на Стефана.

– Чему вы смеетесь? – он показал на окно. – Они же опасные!

– Прости, малыш… – Стефан провел рукой по глазам, у него даже слезы выступили. – Прости… но ведь мы живы.

– А если они придут? Думаешь, и тогда мы будем живы? Мам, ну не смейся, пожалуйста!

Дети зависят от родителей. Еда, жилье, родительская ласка – само собой. Но главное – они учатся толковать мир, подмечают чувственные и интеллектуальные реакции матери и отца. Эмиль сердито уставился на Карину со Стефаном, но те продолжали хохотать. И он тоже засмеялся.

Смеяться было нечему – зомби со всех сторон пытались залезть в их кемпер, но мама с папой смеялись, значит, все это не так страшно, а вроде бы понарошку. Как бы зомби как бы пытаются к ним забраться. И, похоже, так оно и есть – понарошку.

Как-то старший брат его приятеля Себбе поставил фильм про зомби, а они потихоньку подсматривали. Те зомби были очень страшными. Полуразложившиеся монстры, сильные и быстрые, и у людей не было ни единого шанса.

А эти, за окном, совсем не такие. Вид у них, конечно, жутковатый, но вот что касается силы и быстроты… царапают по обшивке, постукивают в дверь – как кошка, которая просит впустить ее после прогулки. Было бы забавно, если бы они так не кричали. Эмиль смеялся, но ему почему-то было стыдно за этот смех. Нехорошо смеяться, скажем, над человеком, сломавшим ногу у тебя на глазах.

Эмиль перестал смеяться и подполз к окну – на всякий случай на коленях, чтобы зомби его не заметили.

Они уходили. Это было так прекрасно, что Эмиль, несмотря на их леденящий душу крик, опять улыбнулся. Поднял глаза и нахмурился. Он видел, что сделал кислотный дождь с их кемпером, с папиной спиной, с кубиками лего. Как могло получиться, что эти четверо посреди лагеря, четверо из штромгруппы, как ни в чем не бывало продолжают стоять там же, где стояли? Они же должны были раствориться под этим дождем.

Омытое чудовищной кислотой окно стало кривым, с буграми и вмятинами, и Эмиль начал искать точку, откуда можно что-то более или менее рассмотреть. Эти штромовики… удастся ли когда-нибудь узнать, что у них под латами?

Наконец ему удалось найти неповрежденный участок стекла размером с пятикроновую монету. Эмиль еще не научился зажмуривать только один глаз. Ему пришлось прикрыть левый глаз рукой и глядеть через этот пятачок, как сквозь замочную скважину.

Сейчас начнется великая битва! Зомби против штромовиков!

Но нет – ни те ни другие и не собирались вступать в бой.

Штромовики немного нагнулись вперед, словно поклонились приближающимся зомби. Эмиль засмеялся – настолько глупо и нелепо это выглядело, даже если бы это было кино, и если бы папа с мамой не видели примерно то же самое, что и он, наверняка решили бы, что он все выдумал.

Но что эти зомби делают?

Эмиль прижал глаз к прозрачному пятачку. Зажмурился и посмотрел еще раз. Зомби забрались на плечи бойцов в латах, по четыре на каждого, и мальчику стало несмешно: зомби, как оказывается, вовсе не зомби, а вампиры. Они вонзили зубы в шеи штромовиков, и по их волнообразным вздрагиваниям легко понять, что они делают: пьют.

Эмиль отвел глаза и увидел в окне соседнего кемпера Молли. Она тоже смотрела на жуткую сцену, и вид у нее был очень испуганный. Она же знала, что так будет! Она же знала, что придут те, кто хочет крови! Почему же она так испугалась?