Йон Линдквист – Химмельстранд. Место первое (страница 68)
Вот оно – правильное слово. Фритюр. Не сожжена, а сварена в раскаленном масле. Отслоившаяся кожа, белые глаза…
Изабелла посмотрела на свои руки – загорелая кожа, покрытая легким светлым пушком. Потрогала лицо: губы, скулы – все на месте, но отек исчез. Провела языком по губам и почувствовала слабый вкус соли.
– О, дьявол…
Изабелла открыла глаза.
То самое место, где стояли их четыре кемпера. Но их нет, они исчезли, и ничто не появилось на их месте. Она посмотрела на свои обутые в сандалии ноги и увидела, что они покрыты пеплом. Оказывается, она стоит на огороженной камнями круглой площадке для общественного гриля.
Посмотрели бы на нее остальные – известная фотомодель стоит в куче золы и пытается понять, что с ней произошло. Но странно – кругом полно народа, а на нее никто даже не смотрит. Словно бы она невидима.
А может быть, так и есть. Такое предположение ничуть не более странно, чем все, что произошло в этот день.
Она посмотрела на девочку-былинку. Та без устали прыгала на батуте и радостно хлопала в ладоши. Внезапно повернула голову и с интересом посмотрела на Изабеллу. Их глаза на секунду встретились, после чего девочка отвернулась и продолжала прыгать с еще большим усердием.
Нет, не невидима.
Люди
Она почесала предплечья. Откуда этот зуд? Посмотрела – на обеих руках засохшие корочки длинных, крестообразных порезов. Под обгрызенными ногтями застряли крошки свернувшейся крови. Одна из ран начала слегка кровоточить.
К киоску идет тропинка. Изабелла повернулась на сто восемьдесят градусов – оказывается, тропинка начинается в роще. И еще одна, под прямым углом к первой, – начинается у озера, проходит через то место, где она стоит, и ведет в кемпинг.
Она стоит на перекрестке, и раны на руках зудят.
Карина, Стефан и Эмиль сидели, обнявшись, у кухонного столика. Изоляция на антресолях пока держится, но в дальнем конце кемпера потолок проело в нескольких местах.
Стефан нажал кнопку и погасил фонарик. Смотреть на оплавляющуюся, как восковая свеча, кофеварку, или как расползается впитавший в себя ядовитую жидкость коврик, связанный его матерью, – малоутешительное зрелище. Он обнял за плечи Карину и Эмиля. Эмиль прижал к животу своих зверушек и подтянул колени к подбородку. Карина положила голову Стефану на плечо.
Иногда перед сном Стефану мерещились кошмары. В юности, как правило, – Белый. Что бы произошло, если бы он поддался его молчаливому приглашению? После рождения Эмиля ему представлялись всевозможные несчастья, которые могут разрушить его семью.
Удивительна склонность мозга к самоистязанию… он мог лежать часами и представлять себе концлагерь, как их оттаскивают друг от друга под гудки паровозов на заснеженной станции. Или гонят по раскисшей дороге охранники, которым приказано их уничтожить. И мало того что сцены эти мучительны для него самого, его терзает стыд, что он даже в мыслях подвергает Карину и Эмиля таким мукам, хотя им, конечно, ничего про это не известно.
Единственное, что утешает в часы, когда он лежит без сна и у него перехватывает горло, – мысль, что, возможно, в этих кошмарах есть какой-то смысл. И смысл в том, что он должен быть готов к любому повороту судьбы. Если, не дай бог, случится что-то подобное наяву. Но того, что творится сейчас, он не мог себе представить даже в самых изощренных фантазиях. Этого сценария в его личном портфеле ужасов не было.
– Я люблю вас, – сказал он в темноту и услышал звон. Кислота разъела пластмассовый стаканчик, в котором стояли вилки и ножи, и они упали на мойку. – Вы мое счастье.
Карина прижалась потеснее.
– Папа, я боюсь, – Стефан даже не увидел, а почувствовал, как Эмиль поднял на него глаза.
В фильмах часто повторяется эпизод, который выводит Стефана из себя. Испуганный ребенок на первый взгляд в совершенно безнадежном положении говорит, что ему страшно, на что кто-то обязательно отвечает:
– Мы с тобой, малыш. Мы все вместе.
Он опять зажег фонарик, и луч упал на построенную Эмилем крепость на столе.
– Эмиль?
– Да, мама?
– Откуда ты знал? Ну… что сюда придут?
Наступила тишина, нарушаемая только нескончаемым шумом дождя.
…Стефану показалось, что жгучая боль в спине усилилась. Возможно, смертоносная кислота разъела всю изоляцию на антресолях, и им осталось жить несколько минут. Фаталистическое спокойствие, которое он пытался себе внушить, перешло в панику. Он с трудом удержался, чтобы не закричать.
Бежать, сражаться, бороться, отдать жизнь, сделать хоть что-то.
– Молли сказала.
– Молли сказала, что они придут?
– Да.
– И про дождь она сказала?
– Нет… она сказала… Это мы порезали шланги, – с трудом выдавил Эмиль.
С антресолей упала первая капля и попала на кубик лего. Шипы на глазах расплавились, и кубик съежился, как разогретый пластилин. Стефан сжал кулаки и проглотил слюну.
Что будет, если кислота разъест баллон? Какая разница… Металл баллона намного толще, чем обшивка вагончика, и даже если баллон взорвется, они к тому времени будут мертвы.
Даже Эмиль понял – и решил снять камень с души. И повесил голову от стыда. Еще этого не хватало…
Стефан погладил мальчика по голове.
– Не важно, малыш. Ничего страшного. Значит, Молли решила отрезать шланги?
– Она сказала, что так надо. Хотя… я же знал, что это нехорошо.
Стефан посмотрел на сына. Зажмурился и посмотрел опять. Лицо мальчика просветлело. Но нет… это не потому, что ему стало легче, – голос по-прежнему звучал жалобно, он словно просил прощения. Нет…
– Стефан… – прошептала Карина.
Он уже и сам видел. И слышал. Барабанная дробь дождя по крыше стихла. И в кемпере с каждой секундой становилось все светлее, будто кто-то медленно поднимал занавес.
Как гласит старинная народная мудрость: чтобы убедиться, спишь ты или нет, ущипни себя за нос. Но неужели и вправду был такой случай, чтобы некто заснул, во сне решил ущипнуть себя за нос – и на тебе, проснулся? Для теста на сон щипок так же бесполезен, как барометр для измерения уровня радиации. Если ты решил себя ущипнуть, значит, ты уже не спишь. Но странно: в случае с Дональдом этот прием оказался недооцененным. На него он возымел определенный эффект.
Он, конечно, не щипал себя за нос, но, по мере того как ядовитый дождь пробуравливал дыры в разделочной доске и на него то и дело попадали жгучие капли, Дональд начал сомневаться – может, он и в самом деле не спит? Укусы эти настолько болезненны, что впору вылезти из собственной кожи, и чувство это настолько сильно
Конечно, невыносимо признаваться в собственной ошибке, да и бессмысленно – кому нужно его признание на краю могилы? Но он не спит. Он здесь, в чужом кемпере, сидит рядом со своей предательницей-женой и парой навозных гомосеков и ждет, когда и их, и его убьет этот сверхкислотный дождь. Со смеху умрешь.
В темноте видны только контуры человеческих фигур. Эти двое так и продолжают тискать друг друга и целоваться, и это, пожалуй, самое отвратительное, что Дональд видел за всю свою жизнь. Не то чтобы он испытывал какую-то иррациональную ненависть к гомосексуалистам, но у него было только одно требование: держите ваши склонности при себе и не заставляйте нормальных людей быть свидетелями ваших извращений.
А тут на тебе – сидят и милуются два мужика у него на глазах. И это, пожалуй, еще одно доказательство, что он не спит. Никогда в жизни ему не приснилось бы что-то подобное, у него просто нет таких мыслей в голове, нет таких картинок. Но, оказывается, в голове нет, а в действительности есть.
Дональд уже приготовился заорать, чтобы они прекратили, как вдруг заметил, что в вагончике стало светлее. Мрак за окнами начал рассеиваться.
И дождь прекратился.
Леннарт и Улоф отлипли друг от друга, и даже Майвор подняла голову и посмотрела вокруг, как будто только что проснулась и не понимает, где она и что с ней.
Дональд посмотрел на свои руки – вид такой, будто он подержал их над пламенем. Кожа покраснела и сморщилась, несколько ногтей разъедены до ложа. Ничего удивительного – он прикрывал голову от зловещих капель.
– О, черт, тысяча чертей, воз и маленькая тележка чертей в преисподней.
– Дональд! – у Майвор несколько вспухших малиновых борозд на висках и на щеке. Пара локонов выпали и лежат на столе в лужице жидкости.
Дональд посмотрел на голову Майвор, потом на лужицу. Кислота, которая за несколько минут проела крышу кемпера, должна была бы растворить волосы за несколько секунд.
Он осторожно дотронулся до лужицы кончиком указательного пальца и не почувствовал ничего, кроме слабого ощущения тепла. Кислота потеряла силу. Выдохлась.
– Не нравятся черти? Ну что ж, тогда… Боженька твой в преисподней. – Он взял Майвор за плечи, слегка потряс и прошипел на ухо, подчеркивая каждое слово: – Бог. Иисус. Мария. Все в преисподней.