Йон Линдквист – Химмельстранд. Место первое (страница 67)
Капля доползла до подбородка. Петер протянул руку и стер каплю – решил, что дождь, скорее всего, изменил характер – исчерпал весь запас кислоты и стал менее ядовитым. Как же! Будто подержал палец над горящей спичкой.
Молли тоже провела рукой по подбородку и сказала с удивлением.
– Жжется… – посмотрела на свои влажные пальцы и покачала головой.
– Ты здесь своя, да? – Петер сам удивился своему вопросу, потому что не успел до конца додумать эту дикую мысль.
– Не знаю…
Несколько капель упали Петеру на затылок. Как бы ему ни хотелось броситься на диван и забыть обо всем, отдаться дождю, он не мог себя заставить, потому что каждая капля причиняла дьявольскую боль.
Зацепившийся кончиками пальцев за крошечный уступ над пропастью, тонущий в ледяном океане, стоящий на подоконнике на верхнем этаже горящего небоскреба… у человека всегда есть надежда – зацепиться понадежнее, удержать дыхание еще несколько секунд, еще чуть-чуть перетерпеть невыносимый жар перед неизбежным падением. Продлить последние мгновения жизни.
Петер не знал, кто такая Молли, зато твердо знал, кто он. Человек. Самый обычный человек из плоти и крови, и будет цепляться за жизнь до конца. Подполз к кровати. Взял Изабеллу под мышки, оттащил в кухонный угол и прислонил к мойке. Проверил, нет ли дыр в потолке над головой.
Сложил кровать, сорвал оба матраса, положил на стол так, что под столом образовалось пространство с полуметровой крышей из пенопласта. Он понимал, что это всего лишь жалкая попытка отсрочить неизбежное, но ничего не мог с собой поделать. Он должен был бороться до конца – потому что он
Несколько жгучих капель упали на спину. Петер стиснул зубы.
– Иди сюда! – крикнул он и посветил фонариком. – Ты должна…
Конус света упал на лицо Молли. Она смотрела на него выжидательно, а по лицу ее ручьями текла смертоносная жидкость. Изабеллы у мойки нет. Что-то изменилось в вагончике. Шум дождя стал сильнее, теперь это была не просто барабанная дробь на крыше, к ней прибавилось монотонное шипение. Ничего удивительного – дверь в кемпер открыта настежь. Петер посветил в проем и увидел контуры женской фигуры – Изабелла шла сквозь дождь.
– Изабелла! Ты с ума сошла!
Он шагнул к двери, но Молли крепко схватила его за палец. Совершенно непонятно, каким образом Изабелле удается так долго держаться на ногах под огненными струями.
Через несколько секунд ее фигура стала неразличимой.
Молли потянула его к импровизированному шалашу. Петер уже не чувствовал жгучие уколы отдельных капель, все тело превратилось в сплошное одеяло боли. Голова гудела так, что он боялся потерять сознание, а в глазах стоял багрово-красный туман.
Они забрались под стол. Петер, крича от боли, скорчился как мог, чтобы уместиться под небольшой столешницей.
На лоб его легла маленькая прохладная ладонь. Сквозь красную завесу он увидел, что Молли села рядом, положила подбородок на колени, улыбается и гладит его по голове.
– Теперь только я и ты, папа. Уютно, правда?
В иных обстоятельствах можно было бы сказать, что Леннарту, Улофу, Майвор и Дональду повезло. Фермеры сняли разделочный стол из нержавеющей стали, и он оказался как раз нужной длины, чтобы положить поперек вагончика, между подоконником с одной стороны и кухонным столом с другой. К тому же прокат на их старом прицепном вагончике был намного толще, чем на современных, легких и изящных, продуманных до каждого сантиметра и грамма кемперах. Прошло несколько минут, прежде чем первые капли упали на стальную крышу над их головами. Они сидели, скорчившись, на лицах играли желтоватые блики керосиновой лампы.
Майвор совершенно ушла в себя – сидела с закрытыми глазами, только губы еле заметно шевелились. Даже Дональд утихомирился. На губах застыла презрительная ухмылка. Дескать, ваша возня недостойна моего внимания.
Но под укрытие залез.
Все происходящее казалось настолько нелепым и неправдоподобным, что Улоф решил высунуть руку и тут же пожалел о необдуманном решении: на ладони образовался маленький ярко-красный кратер, с регулярностью метронома посылающий импульсы острой боли в руку.
Улоф – мечтатель. С тех пор как они объединились с Леннартом, он частенько представлял себе счастливую старость, свободную от тяжкого и непрерывного труда.
Как они с Леннартом будут сидеть на качалках на веранде… а почему бы не в гамаках? Вот они покачиваются в своих гамаках, а Анте и Гунилла не только взяли на себя все заботы о ферме, но и успели родить двух малышей: мальчика и девочку… Вот они покачиваются в своих гамаках, отдыхают от тяжелой крестьянской жизни. Иногда приходят Анте и Гунилла – посоветоваться, и детишки прибегают, просят помощи со своими затеями. Вот они покачиваются в гамаках, и дни текут медленно и ласково. Как замечательно иметь рядом близкого человека, особенно когда жизнь подходит к концу. Восход солнца… или нет, лучше вечер, когда наливается закатным золотом засеянное поле. Можно взяться за руки и печально вздохнуть… обязательно вздохнуть – что может быть сладостней легкой меланхолии на закате солнца и закате дней?
Капля проела разделочный стол и упала на ламинат. Ноздрей Улофа достиг едкий химический запах неведомой кислоты и расплавленного пластика, и он подумал, что эта его мечта так и останется несбыточной. И что это последняя мечта в его жизни.
Он почувствовал на своей ладони руку Леннарта. Зачем продолжать притворяться? Улоф повернулся, посмотрел на друга, обнял, прижался щекой к щеке и прошептал ему в ухо:
– Я люблю тебя.
Леннарт погладил его по затылку.
– Я люблю тебя, Улоф.
Дональд хмыкнул.
– Тьфу… чего только не увидишь.
Они отодвинулись друг от друга и посмотрели на Дональда. Презрительная ухмылка перешла в гримасу отвращения. Майвор по-прежнему пребывала в загадочном мире молитвы.
Леннарт посмотрел Дональду в глаза.
– Я тебя пожалею, – сказал он и задул фитиль керосиновой лампы.
В полной темноте Улоф почувствовал, как на его щеку легла рука Леннарта, и он сразу понял, чего ему надо, хотя такого никогда не было. Странно, необычно, но он мгновенно осознал: единственно правильное и многократно оправданное движение души.
Их губы встретились в поцелуе.
Некоторым людям удается достичь какой-то точки в жизни, когда можно сказать себе: с
Для Изабеллы такой момент настал, когда она, повинуясь внезапному и несомненному импульсу, собрала все оставшиеся силы и вышла под дождь.
В ноздри ударил знакомый запах – то ли баня, то ли прачечная. Хлор и отбеливающие препараты лились с небес и поднимались от земли. Волосы мгновенно намокли, струи дождя падали на лицо, на серебристые повязки, заботливо наложенные Майвор на ее израненные руки.
Два шага. Три. Потом пришла боль, такая боль, которой она никогда не испытывала. Боль, превосходящая пределы разумного. Каждый нерв в ее теле, каждый синапс, который был еще способен передавать импульсы, нес в мозг одну-единственную информацию – невыносимое страдание. Мышцы то сокращались, то расслаблялись. По ногам ее текли моча и испражнения, но стыда она не чувствовала. Этот мир – ее мир, и стыду в этом мире места нет.
Ее иногда мучил кошмарный сон: она приговорена к сожжению на костре. Из всех фильмов ужасов, что она пересмотрела, этот эпизод произвел на нее незабываемое впечатление. И фильм-то был посредственный – «Сайлент Хилл». Женщину привязали к лестнице и медленно подтаскивали к костру, пока кожа не начала пузыриться и в огне не расплавилось ее красивое лицо.
Это хуже костра.
Огонь, по крайней мере, мгновенно разогревает кровь до такой степени, что белки сворачиваются, останавливается сердце и быстро наступает смерть. А этот дождь медленно прогрызает кожу, связки, сухожилия, мышцы, и боль такая, что она даже не представляла, что это возможно.
Серебристый тейп на ее руках растворился и превратился в пронизанную тонкими нитями, сползающую по руке кашицу. И волосы… вместо волос – тоже противно пахнущая неопрятная кашица, она текла по лицу и щекотала бы губы, если бы они у нее еще были. Кожа век распухла и закрыла глаза, и она уже ничего не видела, когда
…и темнота перед ее глазами стала сначала красной, потом ярко-оранжевой, но это ненадолго: скоро дождь доберется и до глазных яблок, и тогда мрак станет полным и окончательным.
Изабелла уже не владела своим телом, боль была такой чудовищной, что она уже ее не чувствовала, у нее уже не было нервных окончаний, чтобы воспринимать боль. Последнее, что она сделала, последнее усилие воли – закрыла глаза и увидела теплый летний день, толстяка в гавайской рубахе с клюшкой для минигольфа, его не менее толстую жену, крутящую в руке два белых мяча, и прыгающую на батуте тоненькую, как тростинка, девочку. Запах фритюра из киоска.