Йон Линдквист – Химмельстранд. Место первое (страница 71)

Леннарт уставился на Улофа чуть ли не с гневом.

– По правде говоря, с тобой каши не сваришь. Ну, что касается…

– Тогда спи один. Лежи и дергайся, пока не рассветет. Как я, к примеру. Только склонности-то здесь при чем?

Они замолчали. Тишину нарушало разве что тиканье старинных часов в гостиной да скрип стульев, когда тот или другой меняли позу.

– А дети? – спросил Леннарт после долгой паузы.

– Дети поймут, – с неожиданной уверенностью сказал Улоф. – Что – дети? Поймут дети.

Когда вернулись Анте и Гунилла и отцы объяснили им, как и что, посыпались вопросы, но вопросы чисто практические – как они теперь будут размещаться. Дом Леннарта был побольше, в нем была гостевая комната, в которой почти никогда никто не жил, – ее отдали Анте. Тот не возражал – комната была и больше, и лучше старой.

Если у детей и были сомнения насчет характера отцовских отношений, они держали их при себе. А самое главное – новый ночной порядок пришелся всем по вкусу. Анте и Гунилла и так хорошо ладили, а теперь их было просто водой не разлить – лучшие друзья.

Леннарт и Улоф не могли нарадоваться. Оба помолодели. Постепенно решились спать не в верхней одежде, а в трусах и ночных рубашках. И только спустя почти год их руки случайно встретились, и они пришли к выводу, что засыпать, держа друг друга за руки, еще лучше, хотя лучше, казалось бы, некуда.

Дальше этого дело не заходило. Так бы оно и продолжалось, и только кислотный дождь, только угроза быстрой и неизбежной смерти подтолкнула их к такому неожиданному и пугающему шагу в неизвестное.

Вместе, но не совсем близко, не бок о бок, фермеры пошли проверять свои плантации – результат оказался именно таким, какого они и ожидали: все уничтожил дождь. Ни листочка, ни стебля, ни побега – ничего. Все, что осталось, – пятно черной, точно выжженной земли.

– А трава… – сказал Улоф и вытер ноги о по-прежнему зеленый травяной ковер.

– Да… лучше не говорить.

– Думаешь, про то, чего не понимаешь, и говорить не стоит?

Леннарт вздохнул.

– Если есть что сказать. Насчет травы. Это я насчет травы.

– Эта трава… думаю, эта трава приспособилась здесь расти. То есть к местным условиям.

– Как это? Что ты имеешь в виду?

– Ничего я не имею в виду. Только то, что сказал. Что сказал – то и имею в виду! – Улоф даже слегка повысил голос. – Приспособилась к местным условиям. Все, что не приспособилось, – пиши пропало.

Они подошли к месту, где стоял кемпер Дональда. От складного стула остался лишь ржавый скелет, а импрегнированные доски пола превратились в темную зеленоватую кашицу.

Леннарт осторожно потрогал ее кончиком сапога.

– Из этого башню не построишь.

– Нет. Не построишь. Но я не особенно верю в эту затею с телефоном.

– Да и я тоже. Но неплохо бы. Домой позвонить, к примеру.

– Кто говорит – еще как неплохо.

Неловкость почти прошла. Они оба это почувствовали, одновременно глянули друг на друга и неуверенно улыбнулись.

– Слушай, Леннарт…

– Не сейчас. Потом. Выберем время. Надо бы…

– Привыкнуть к мысли, что ли?

– Ну да. Точно. Приблизительно так.

Они огляделись. Магический круг на перекрестке исчез, и все вернулись к обычным занятиям – если какие-то занятия в этом месте можно назвать обычными. Карина обследует бак для воды, Петер вытаскивает из вагончика испорченные вещи. Дональд и Майвор уже в машине – сейчас поедут.

Вполне мирные занятия, как будто временная опасность миновала, кризис преодолен и психически переработан. Но только внешне. Лица людей, жесты, даже голоса изменились после того, как им пришлось заглянуть в глаза неизбежной смерти. Делают вид, что чем-то заняты, потому что сознание их отравлено мыслью: они обречены. Еще один такой дождь – и от человека, как от неведомого Эрика, останется только пара предметов из кислотоустойчивых драгоценных металлов. День, два, может быть, даже неделя – но смерть неотвратима. Раньше или позже.

Зуд в руках невыносим. Настолько невыносим, что даже внезапно возникшее мучительное, но хорошо знакомое чувство голода Изабелла приняла как облегчение. Она выбралась из ямки с золой и пошла к киоску. С каждым шагом от ног вздымалось облачко пепла. Невесть откуда взявшиеся комары норовили сесть на потный лоб.

О, проклятье…

Она должна была раствориться, сгореть, очиститься и умереть. А тут… Вонь от туалетов такая, что к горлу подступил комок и она задержала дыхание, чтобы не вырвало. Едва преодолевая отвращение, подошла к киоску. Парень за прилавком – лет восемнадцати, физиономия воспаленная от бесчисленных угрей.

Изабелла выпрямила спину, слегка выпятила грудь.

– Шоколад есть?

Парень покосился на нее, покачал головой и отвел глаза. Изабелла незаметно глянула вниз – соски напряглись, зазывно проступают сквозь тонкую ткань блузки. Этот прыщавый юнец должен бы онеметь от восторга, а он даже не хочет на нее смотреть. Мало того – повернулся и начал что-то там переставлять на полках.

Еще на подходе она заметила на прилавке коробку с шоколадными вафлями. Огляделась, прихватила пару и пошла прочь от киоска, на ходу разворачивая яркую обертку. Откусила кусочек и стала жевать. Знакомый вафельный хруст, но у шоколада вкус пепла. Откусила кусок побольше, провела языком во рту – отвратительный вкус только усилился.

Она вспотела, начали дрожать руки.

Двое пожилых людей за раскладным столом возились с рыболовными снастями. На столе разложены поплавки, грузила, лески. Отдельно на стуле – перемет. К дереву прислонены три бамбуковых удилища. Изабелла, преодолевая зуд в руках, подошла поближе.

– Привет, ребята.

Рыбаки нестройно кивнули, но даже не подняли глаз. Один вязал замысловатые узлы на крючках перемета, другой пассатижами крепил на леске грузило.

Ты самая красивая женщина из всех, что я видел. Сколько мужчин говорили ей эту фразу? Пять? Семь? Десять? А тут сидят три половозрелых мужика, они должны были бы пасть к ее ногам, а они даже не посмотрели. Изабелла стащила с себя блузку, сняла трусы, бросила белье к ним на стол.

– Вы что, не видите? Посмотрите на меня, сволочи!

Один из дядек аккуратно отложил в сторону трусы, приземлившиеся на банку с червями, и продолжил возиться с переметом.

Ее терзал голод. В голове шумело.

От стола шли две тропинки. Изабелла выбрала правую, ту, что ведет в лес, и пошла, яростно скобля остатками ногтей предплечья – зуд стал таким невыносимым, что она побежала.

Раны начали кровить. Тропинка узкая, сучья и ветки то и дело вонзались в ее голое тело, и наконец-то начало понемногу отпускать ощущение нереальности происходящего. Сучья колючи и реальны. Она раскинула руки в стороны – пусть в тело вонзается все острое и колючее… и боль стала такой сильной, что смыла все остальные чувства. Под напором этой боли исчезло все – отчаяние, растерянность, тоска. Осталась только боль.

Оказывается, она не одна. Вместе с ней бегут, жалобно крича, еще пятеро. Она замедлила бег, повинуясь импульсу бежать вместе с ними, попасть в такт. И тоже начала кричать. Это был мучительный рев плоти, сожженных мышц и нервов, все тело превратилось в тугой узел боли, не дающей никакой надежды на избавление.

И голос той, что когда-то была Изабеллой, слился с голосами других в неумолчной, никогда не прекращающейся жалобе, в душераздирающей песне о жизни, о боли, о голоде, о вечном движении в никуда.

У Дональда за последние часы то и дело менялось настроение. Не то чтобы от плохого к хорошему – нет, главным образом различные оттенки недовольства, злобы и даже ярости. Он смотрел на свою машину и выглядел совершенно убитым.

Мыть свой джип Дональд не доверял никому. Сам мыл, полировал, натирал воском. Никогда он не бывал таким счастливым, как когда возвращался из гаража, проведя пару часов с куском саамской замши в одной руке и флаконом с воском Turtle в другой. Машина сверкала, как горное озеро в лучах закатного солнца. Он часто небрежничал с бритьем, не замечал крошек в углу рта, но машину содержал в такой чистоте, что впору накрывать шведский стол на капоте.

Никакая саамская и никакая другая, самая волшебная замша в мире не поможет. От лака остались липкие грязные потеки. Акриловые рассеиватели фар и мигалок расплавились и превратились в бесформенные комки.

Но это даже не самое худшее. Если металл обшивки кое-как устоял, то плексигласовый панорамный люк совершенно расползся, и кислота проникла в салон. Оплетка руля висела клочьями, кнопки и регуляторы выглядели как оплывшие, до основания догоревшие свечки, а дорогая кожаная обивка вся в отвратительных черных дырах. Майвор даже показалось, что на глазах у Дональда появились слезы.

Но он перенес удар. Открыл дверцу, не без труда нашел место на сиденье, где бы он не проваливался в поролоновые кратеры, и потянулся к замку зажигания.

Майвор скрестила за спиной средний и указательный пальцы.

Только бы не завелась, только бы не завелась… Но куда там… жизненно важные органы джипа, очевидно, остались неповрежденными. Стартер коротко хрюкнул, и мотор взревел с первого поворота ключа.

Майвор покорно, но тоже не без возни, устроилась на пассажирском сиденье и нехотя захлопнула за собой дверцу.

От кнопки рычага передач почти ничего не осталось. Дональд с усилием воткнул первую передачу. В коробке что-то хрустнуло, но машина двинулась с места. На траве виден черный тормозной след. Дональд притормозил, прикинул и двинулся в направлении этого следа.