Йон Линдквист – Химмельстранд. Место первое (страница 64)
– Дорогой, я знаю, что тебе плохо… но ты не в себе. Я просто хочу помешать тебе натворить бед, о чем ты же сам будешь потом жалеть. Понимаешь?
Дональд согласно покивал, и у Майвор появилась надежда, что он начинает что-то соображать. Он недобро усмехнулся.
– Еще бы не понимать… «Крестьянин ищет жену»[26]. Ты же вечно смотришь эту херню. А у тебя, глядишь, уже и трусы намокли, так охота поскакать на их палках. Только придется мычать, они к другому не привыкли, могут деру дать. Му-у-у…
Он не успел закончить фразу – Майвор залепила ему рот остатком тейпа. И удивительно – на этот раз никаких угрызений совести у нее не возникло.
Дональд побагровел и, судя по всему, продолжал выкрикивать оскорбления, но разобрать, что он мычит, было невозможно. Майвор, почти такая же красная, как и ее муж, повернулась к фермерам с извинениями.
Но те не обратили внимания на ее извинения. Они стояли и напряженно вслушивались. Теперь, когда Дональд замолк или почти замолк, услышала и она.
Крик. Многоголосый крик боли. И запах… она какое-то мгновение не могла сообразить, что это за запах, но потом поняла: пахло паленым мясом, как от субботнего гриля. И еще чем-то…
Серой. Огнем и серой.
Майвор огляделась, и то, что она увидела, нельзя было истолковать по-иному.
Карина поднялась в кемпер – надо было успокоить Эмиля. Он же наверняка видел всю эту жуткую сцену из окна. Видел, как его отец, рискуя жизнью, бросился на вооруженного Дональда. Если бы случайно увидела что-то подобное в кино, она наверняка выключила бы телевизор.
Но, к ее удивлению, Эмиль прильнул к другому окну, на противоположной стороне. Кулачки сжаты, тельце как натянутая струна.
– Эмиль, милый… теперь уже нечего бояться…
– Мама, смотри!
Карина села рядом и погладила его по голове.
Первое, что она увидела, – свинцовая туча, покрывшая почти весь горизонт и быстро надвигавшаяся на лагерь.
И не поверила своим глазам. Первая ассоциация, подсказанная помутившимся и вряд ли адекватным сознанием, – марафонцы. Истощенные многочасовыми тренировками чернокожие бегуны из Кении. Ни капли жира – только мышцы и сухожилия. К ним приближается марафонский забег. Но бегут они неуклюже, странными рывками, движения искажены, точно части скелета плохо закреплены.
Когда они подбежали ближе, Карина разглядела их тела. Если это и марафонский забег, то стартовал он наверняка в царстве мертвых.
– Мама, смотри – зомби!
Карина не имеет ни малейшего представления, что это за создания, но одно она знает твердо: они не должны проникнуть в их вагончик.
– Оставайся здесь, милый… – Она поднялась, и взгляд ее упал на лего-крепость на столе.
Эмиль знал! Все это время он знал! Что он еще говорил? Что-то насчет тех, кто может жить только на крови… но что? Сейчас нет времени выяснять. Надо срочно позвать Стефана.
Она открыла дверь и первым, кого увидела, был именно Стефан. Он стоял с поднятой над головой винтовкой, точно переходил вброд ручей. Карина не успела сказать ни слова.
– Все, все, слушайте! Все по вагончикам! Это не дождь, это какая-то дьявольская кислота. Прячьтесь в кемперы!
Она подвинулась, чтобы пропустить Стефана. Он, так и не выпуская из рук винтовку, торопливо запер дверь.
– Как ты? – задал он обычный и чудовищно неуместный в своей повседневности вопрос.
У Стефана на редкость спокойный характер, требуется что-то уж вовсе невероятное, чтобы вывести его из себя. Как-то грузовик сбил бензоколонку перед магазином, и тысячи литров бензина вылились на парковку. Достаточно одной искры – и от всего супермаркета IСА осталось бы лишь воспоминание. Стефан организовал эвакуацию, вызвал пожарников, даже оцепил парковку, чтобы никто не вздумал туда заехать. Вот, пожалуй, и все. Единственный раз, когда Карина видела Стефана в состоянии стресса.
А сейчас он просто вне себя. Командует чужим, металлическим голосом, все тело сотрясает дрожь, глаза блуждают. И эта винтовка в руке…
Карина подавила свой собственный страх и об-няла его – крепко и надолго.
– Ты мой герой. Ты самый смелый человек из всех, кого я видела в жизни. Я люблю тебя.
Дрожь немного утихла. Стефан глубоко вдохнул, задержал воздух и шумно выдохнул.
– Спасибо, – прошептал он, уткнув лицо в ее волосы.
Между ними втиснулся Эмиль.
– Они уже здесь, – сказал он осипшим голосом.
Кемпер заметно тряхнуло.
Из Петера словно выпустили воздух. Когда он гнал джип в лагерь, у него был четкий план: запрячь кемпер и как можно быстрее уезжать. Но теперь стало ясно: ядовитые тучи наступают со всех сторон, и Петер скис. Теперь все кончено. Остается только ждать и надеяться. Пусть кто-то молится, если есть такое желание. Бога здесь нет.
Стефан захлопнул за собой дверь. Фермеры волокут мычащего Дональда в свой кемпер. За ними идет Майвор. Посреди лагеря так и стоят четыре версии его отца и, как дозорные, смотрят на восток, запад, север и юг.
– Я тебя ненавижу, – сказал он вслух и посмотрел на последнюю, жуткую, словно из фильма ужасов, фигуру. – Понимаю, что это не ты, но все равно ненавижу. Будь у меня винтовка, я бы тебя пристрелил. И тебя. И тебя.
Посмотрел на последнюю версию, вполне доброжелательную, – молодой, еще не спившийся и не озверевший человек.
– И тебя тоже.
Туча уже совсем близко, нависла над крышей кемпера.
– Надеюсь, сгорите, – добавил он и поднялся по лесенке.
Изабелла и Молли здесь. Слава Богу.
Он запер дверь, повернулся и увидел именно то, что только что видел: последнюю версию. Только не отца, а Изабеллы. Она полусидит в постели с его, Петера, лэптопом на животе.
– Что ты
Лицо Изабеллы опухло до неузнаваемости, на подбородке и щеках струпья свернувшейся крови. Руки замотаны широким алюминиевым тейпом, изо рта стекает струйка розовой слюны.
– Привет, папа, – улыбнулась Молли. – Мы смотрим кино.
Крики из-за окна и очень похожие звуки с экрана. Петер присел на край кровати и повернул к себе дисплей лэптопа.
Женщина, распятая на какой-то металлической конструкции, а мужчина сдирает с нее кожу, равнодушно и методично, лоскут за лоскутом. Делает два надреза скальпелем и отдирает очередную полоску, обнажая красные, лоснящиеся, как в анатомическом атласе, мышцы. Бросает в таз из нержавеющей стали и то и дело заглядывает ей в безумные от невыносимой боли глаза.
– Потрясающе! – Молли захлопала в ладоши. – Садись с нами, папа, посмотри!
Петер много чего успел перечувствовать за последние часы: страх, восторг, любовь, ненависть – но, оказывается, это была еще не вся палитра доступных человеку ощущений.
Сейчас его затошнило. Посмотрел на изуродованную физиономию Изабеллы, на омерзительное зрелище на экране, на сияющее личико Молли – и с трудом подавил рвотный позыв.
Стало почти темно, по лицам его жены и дочери блуждают неживые зеленовато-голубые блики от дисплея компьютера.
Петер вскочил с постели и подошел к окну – и как раз в этот момент первая группа обожженных появилась в лагере. Они забарабанили своими немощными, сожженными руками по жести кемпера.
Он вздрогнул. Английский язык! Там, у стены, в их крике было невозможно различить слова. Сплошной нечленораздельный вой. Петер не сразу сообразил, что этот крик о помощи исходит с дисплея, где продолжалась жуткая сцена свежевания живой женщины. Он схватил лэптоп, захлопнул его с яростью и швырнул на верхнюю полку кухонного шкафа.
– Папа! Что ты делаешь?
– Молли, тебе не надо смотреть на подобные сцены.
– Но я люблю! – Она посмотрела на него ясными глазами и повторила, как попугай: – Но я люблю смотреть на подобные сцены!
Петер посмотрел в окно. Обожженных не видно, но они здесь – бессильно молотят по обшивке кемпера. Метрах в пятидесяти по траве пробежала волна. Сорок метров. Тридцать.
И он ничего не может сделать. Тошнота прошла. Затих внутренний голос, призывающий что-то сделать, действовать, бежать, придумать что-то.
Это конец. И перед тем, как все кончится, как кончится жизнь, он хотел узнать только одно.