Йенс Якобсен – Фру Мария Груббе (страница 44)
— Ой ли? — раздался хриплый и неузнаваемый голос Серена у самой двери.
— О, слава тебе господи во веки веков! Да, Серен, да, да, да! Правда это, правда, сущая правда! Клянусь тебе всеми святыми, клянусь всем, чем можно поклясться, что люблю тебя всей душой и всем сердцем. Ну, слава тебе господи!
Серен отвязал бечеву, и дверь отворилась.
Мария метнулась в комнату и кинулась ему на шею, радостно всхлипывая и смеясь.
Серен стоял обалдевший и сбитый с толку всем происшедшим.
— Ах, слава создателю, что ты опять со мной! — восклицала Мария. — Ну, а где же ты хотел это самое?..
Скажи-ка мне теперь! — И она с любопытством оглядела людскую с неприбранными постелями, на которых как попало валялись выцветшие подушки, слежавшаяся солома и замызганные холщовые простыни.
Но Серен не отвечал. Он грозно смотрел на Марию.
— А чего же ты прежде не сказывала? — вымолвил он и шлепнул ее по плечу.
— Прости, Серен, прости! — заплакала Мария и прижалась к нему, просительно заглядывая ему в глаза.
Удивленный Серен нагнулся и поцеловал ее. Он был совсем ошеломлен.
— Стало быть, не комедь представляла и не привиделось мне? — спросил он шепотом.
Улыбаясь, Мария покачала головой.
— Эк, чертовщина! Вот поди ж ты! И на ум не пало бы!
Поначалу отношения между Марией и Сереном удавалось хорошо скрывать. Но когда постоянные отлучки Палле Дюре в Рандерс и его пребывание там в качестве королевского комиссара лишили их обоих осторожности, то тьельская дворня раскусила в чем дело. Парочка же, увидев, что их тайна раскрыта, и не думала больше таиться, а жила себе так, словно Палле Дюре находился не в Раядерсе, а на краю света. С Эриком же Груббе они и подавно не считались. Когда старик грозил Серену костылем, тот грозился в ответ кулаком. А когда бранил Марию и пробовал образумить ее, та донимала старика, выкладывая ему уйму всякой всячины и отчитывая его же самого и не повышая притом голоса более, чем бывало нужно, чтобы старик хоть что-нибудь расслышал, ибо он стал совсем туг на ухо, да вдобавок из-за плешивости и подагры ходил в колпаке с плотно подвязанными наушниками, отчего слух, понятно, не улучшался.
А что Палле Дюре ни о чем не догадывался, виноват был, конечно, не Серен, который от юношески необузданной любви не задумывался — даже когда барин бывал дома, — в сумерки или когда придется наведываться к Марии прямо в господские покои, и не один раз спасался незамеченный лишь благодаря удобному расположению чердачной лестницы.
Его отношение к Марии было неровным, ибо ему иной раз взбредало на ум, что она гордая и презирает его. Тогда он становился капризным, деспотичным и безрассудным, обращался с ней суровее и грубее, чем сам того хотел, лишь бы кротостью ее и покорностью опровергнуть и уничтожить свои подозрения. Но чаще всего он бывал добр, уступчив и податлив. Только Марии надо было остерегаться и не жаловаться на мужа и отца, не расписывать, что с нею слишком уж несправедливо обходятся, ибо тогда Серен бесился и клялся размозжить башку Палле Дюре и придушить за тощую шею Эрика Груббе, и притом его так забирало за живое тотчас же исполнить угрозу, что лишь слезами да мольбами и можно было его успокоить.
Но из всего, что могло влиять отрицательно на отношения между Сереном и Марией, ничто так не влияло и не портило этих отношений, как постоянные издевки дворовых. Им, разумеется, было не по нутру, что барыня любится с кучером, что был он свой брат, а поставлен — не сравнить против них, дворовых, да вдобавок он, особливо когда барин в отлучке, еще и власть имеет, на которую у него не больше права, чем у них. Поэтому они изводили Серена и донимали его на все лады, так что тот часто бывал сам не свой и собирался то сбежать, то лишить себя жизни.
Но пакостничали ему, ясное дело, больше всего девки.
Однажды вечером в застольной лили свечи.
Мария стояла у кадки с соломой, в которую была опущена медная льячка, и обмакивала в нее фитили, а пивоварка Анэ Триннеруп, двоюродная сестра Серена, давала салу стечь с них каплями в желтую глиняную миску. Повариха подносила и уносила черенки с фитилями, подвешивала их к свечной стойке и убирала свечи, когда они становились достаточной толщины.
У людского стола сидел Серен и наблюдал за работой. Он был в красной суконной шапке с золотыми галунами и черным плюмажем. Перед ним стояла серебряная кружка с брагой. Складным ножом отрезал он кусочки от огромного куска жаркого, лежавшего на маленькой оловянной тарелке. Ел он весьма степенно, прихлебывая из кружки и время от времени отвечая Марии на ее улыбки и кивки неторопливым признательным движением головы.
Она спросила, удобно ли ему сидеть.
Да не шибко-то.
Тогда, пожалуй, не лучше ли будет, чтобы Анэ сходила в девичью и принесла ему подушку?
Анэ так и сделала, не преминув, однако, за спиной у Марии настроить рож и наподмигивать другой служанке.
Не отведает ли Серен пирожного?
Да, оно бы не худо.
Мария взяла светец и пошла за пирожным, но позамешкалась. Не успела она выйти за дверь, как обе девки, будто по уговору, принялись хохотать во все горло.
Серен сердито покосился на них.
— Ах, милый ты мой Серей! — сказала Лпэ, подражая голосу и речи Марии. — Не надобно ли Серену салфеточку пальчики его, Сереновы, обтереть, а еще мягонькую скамеечку под ноги-то, под Сереновы? А видно ли Серену кушать при одной-то толстой свече? Не то я ему еще зажгу? Зажечь, а, Серенчнк ты мой? А то еще у барина в горнице вышитый халат шелковый висит, весь в разводах, теплый да просторный, — так не принесть ли и его? Я бы мигом… А уж как бы он пристал к Серенову-то красному картузику.
Серен не удостоил ее ответом.
— Ах, вон как! Ихнее благородие и словечка вымолвить не хотят? — продолжала Лпэ. — А наш брат — парод темный, ему страсть как охота хоть малость благородных разговоров послушать. Я небось знаю, что ты, барин, на них мастак. Ты, чай, слыхала, Трина, что зазнобушка евоиная книжку ему подарила комплиментную, а в ней всяческое дворянское хитромудрие. И уж быть того не может, чтобы этакий важный барин да не умел ее складно прочитать, хоть по складам, хоть на голос сумеет, хоть тебе сзаду наперед, хоть спереду назад.
Серен хватил кулаком по столу и сердито посмотрел на нее.
— Слышь-ка, Серен! — подхватила другая. — Поцелуешь разок, так я тебе целый луженый лобанчик отвалю. Оно хоть и знаю, что старуха-то тебя и жареным и пареным, и медком и бражкой потчует…
В это время вошла Мария с пирожным и поставила его перед Сереном, но тот расшвырял его по столу:
— Гони отсюдова бабье в шею! — заорал он.
— Да ведь сало-то простынет.
Но до сала Серену дела не было.
И девок выслали за дверь.
Серен рванул с себя красную шапку, закинул ее в угол. Злился и чертыхался.
Нечего было ей таскать ему жратву, ровно подсвинку голодному, и не с руки ему на народе в шутах гороховых ходить, а она его в скоморошью шапку рядит! Пора и меру знать да бросить этакую-то дурь. Он ей, чай, хозяин, а не она над ним, и нет той стати, чтобы она его обхаживала да нежила. Вот уж не чаял он, что у них этак пойдет. Его дело приказывать, а ее — слушаться. Его дело — дарить, а ее дело брать, коли дают. Знамо дело, дарить-то у него не из чего, но через то не положено ей дарить его и, стало быть, ни в грош не ставить. А коли не хочет с ним горе мыкать, так и разминуться им пора, А так — не снесет он больше… Пускай он ей полным хозяином станет, и убегут они. Нечего ей тут барыней сидеть, а ему на нее снизу вверх поглядывать. Пускай-ка вот она вместе с ним намытарится да узнает, почем фунт лиха, вот что ему надо! Да так, чтобы она от него добро видела, а ему бы спасибо говорила. Бояться она его должна, вот что! Да еще ни на кого, опричь его, не надеяться.
К воротам подкатила коляска, и когда они сообразили, что это, верно, Палле Дюре, Серен улепетнул в людскую.
Здесь на постелях сидели и остались сидеть трое работников, а егерь Серен Йенсен встал.
— А вот и сам баропушка пожаловал! — сказал один из парней, увидев входящего кучера.
— Цыц! Не то услышит! — перебил другой с притворным испугом.
— Да что и говорить, — начал опять первый полушепотом, — озолоти меня — не стал бы я сидеть в его шкуре, аж за полнехонький куль лобанчиков.
Серен беспокойно огляделся и сел на стоявший у стены ларь.
— А знать, и примешь муки — этак-то помирать? — промолвил парень, до того молчавший, и поежился.
Егерь сурово кивнул ему и вздохнул.
— Об чем гуторите? — спросил Серен, притворяясь равнодушным.
Никто не отвечал.
— Вот так, что ли? — спросил первый работник, проводя пальцем по затылку и вокруг шеи.
— Цыц ты! — ответил любопытному егерь и нахмурился.
— Про меня, что ль, толкуете? — допытывался Серен. — Коли про меня, так и не виляйте, а выкладайте напрямки.
— Про