Йенс Якобсен – Фру Мария Груббе (страница 46)
Серен нашел себе прибежище в заброшенном домишке на Гассумской пустоши и стал затем наведываться почаще, снабжаясь деньгами и съестным припасом. Как люди, так и Палле Дюре знали, что Серен нашел ход в усадьбу, но Палле Дюре прикинулся, что ничего не замечает, а челядь и подавно знать ничего не хотела, видя, что барину все равно.
На сенокос господа опять перебрались в Тьеле, а туда Серен уже не смел показаться. И из-за этого и из-за вечных пререканий с отцом, его придирок и досадливого насмехательства Мария стала такой несдержанной и запальчивой, что несколько раз с глазу на глаз отчитала отца как последнего псаришку.
Кончилось тем, что Эрик Груббе в средине августа послал челобитную королю. Жалоба эта после обстоятельнейшего перечисления и описания всех прегрешений Марии, кои, несумненно, прогневят господа бога, учинят великий соблазн и будут во незамедлительное искушение всему женскому полу, завершалось так:
«Таковыми ее проступками, — непотребства ее и дочернего непослушания ради, — вынуждаем я лишить ее наследства, на что всеподданнейше вашего королевского величества соизволения и конфирмации испрашиваю, а еще явили бы вы мне, государь, милость, всемилостивейше повелев окружному голове, господину Могенсу Скеелю, по дознании и по сыску проступков ее противу меня и мужа своего, самое ее бесчинства и непотребного поведения ее ради заточить моим коштом на Борнхольме ослушницу мерзостную, во упреждение гнева господня, во спасение души ее, а прочим в назидание.
Лишь по великой причинившейся мне от сего крайности осмеливаюсь о вышереченном, государь, ходатайствовать, а ныне же пребываю в крепкой надежде
Вашего королевского величества до гроба всеподданнейший и всепокорнейший верноподданный слуга
По сему поводу король пожелал иметь объяснительную бумагу от его благородия Палле Дюре, а по таковой выходило, что Мария Груббе обходится с ним не так, как подобает честной жене, и что он, Палле Дюре, на сем основании просит короля явить ему милость и расторгнуть брак без судебного разбирательства.
Соизволения на это не последовало, и супругов развели по суду двадцать третьего марта тысяча шестьсот девяносто первого года.
Не вняли и ходатайству Эрика Груббе о дозволении лишить дочь наследства и заточить ее на Борнхольме.
Старику пришлось удовольствоваться тем, что он держал Марию в Тьеле под охраной мужиков, пока тянулось разбирательство, и он же был одним из последних, кому было дозволено кинуть в дочь карающим камнем осуждения.
Сразу же после вынесения приговора Мария Груббе покинула Тьеле, унося в узелке несколько платьев. На южной окраине пустоши она встретилась с Сереном и обрела в нем своего третьего мужа.
Месяц спустя, апрельским вечером, в Рибе толпилась у соборной паперти уйма парода. Как раз подошла пора епархиальному съезду, а уже исстари было в обычае, пока длится съезд, на все это время, трижды в неделю с восьми часов вечера зажигать в соборе свечи. И тогда и щеголи, и знать, и высокопоставленные лица в городе вкупе с почтенными гражданами являлись в собор и прохаживались по нефу, а искусный органист играл им на органе. Беднякам же довольно было слушать и с паперти.
Среди них были Мария Груббе и Серен.
Сермяжная одежда на обоих поистрепалась, и вид у них был такой, словно им не всяк день кусок перепадал. Оно и понятно — ремеслом-то они занимались далеко не прибыльным, и вот каким: на заезжем между Орхусом и Рандерсом Серен повстречался с бедным чахлым немцем, который за шесть слет-далеров продал ему маленький подержанный органчик, пестрые скоморошьи уборы да ветхий коврик клетчатый. Вот и жили они с Марией, таскаясь по ярмаркам, где она крутила органчик, а он, напялив разноцветный наряд, стоял на клетчатом коврике, поднимая и подкидывая на все известные ему лады тяжелые гири и длинные железные шесты, взятые напрокат у купцов.
На ярмарку же выпал им путь и через Рибе.
Они стояли на паперти у самых врат, откуда слабый, почти блеклый отблеск пробегал по их бледным лицам и темной густой толпе голов сзади них.
Парами, в одиночку и небольшими группами, беседуя и учтиво улыбаясь, подходили и подходили люди к порогу собора и тут внезапно умолкали, сосредоточенно и чинно устремляли взор вперед и меняли даже поступь.
Серену пришла охота разглядеть получше праздничное убранство, и он шепнул Марии, что надо бы пройти внутрь; попытка ведь не убыток, разве что прогонят, хуже-то ведь ничего не будет. Марию передернуло при мысли о том, что ее выпроводят оттуда, куда смело и свободно можно заходить мастеровому люду, и она держалась сзади Серена, тянувшего ее за собой. Но вдруг передумала и стала усердно продираться вперед, таща за собой Серена и шла без боязливых оглядок и подлой низменной опасливости, напротив того, шла, как будто рассчитывала, что ее заметят и выгонят.
Поначалу их никто не останавливал, но когда они собирались войти в ярко освещенный, битком набитый продольный неф, их заприметил со своего поста церковный служка и, перепуганно покосившись в глубь церкви, разгневанным проворным шагом двинулся на них и, в негодовании неистово замахав руками, погнал их перед собой и выпроводил за порог. Здесь он на мгновение задержался и укоризненно посмотрел на народ, как будто возлагал на него вину за только что происшедшее, затем степенно прошествовал обратно и встал, дрожа и поеживаясь, на свое место.
Изгнанных толпа встретила громовым раскатистым хохотом и градом насмешливых вопросов, на которые Серен огрызался и ворчал, грозно оглядываясь кругом. А Мария была рада: она подвергла себя удару, который у респектабельной части общества всегда бывает наготове для таких людей, как
На одном из самых убогих постоялых в Орхусе вечером накануне ярмарки святого Олуфа сидело четверо простолюдинов и играло в стюрвольт.
Один из играющих был Серен-Староста. Его товарища по игре, красивого смуглого детину, с волосами как смоль, прозвали в народе Йенсом-Перехватом, и был он фокусник. А двое других игроков сообща водили медведя, и оба были безобразны. Одного из них, с заячьей губой, звали Сальман-Поводырь, а другого, кривоглазого, скуластого и рябого, величали Расмусом-Щуром, очевидно потому, что кожа вокруг больного глаза сморщилась и вид у этого человека был такой, словно он, прищуря один глаз, приготовился подглядывать и вот-вот заглянет в замочную скважину или какую-нибудь щелочку.
Игроки сидели на конце длинного стола у самого окна, На столе стояла свеча и кружка без ручки. У противоположной стены находился раскрытый откидной стол, прикрепленный к ней железным крюком. Поперек другого конца комнаты тянулась стойка, и тонкая свечка с длинным фитилем, воткнутая в сосок старой воронки, бросала дремотные отблески на висевший сзади поставец, где несколько огромных четырехугольных штофов с водкой и полынной настойкой, кварт и косушек да с дюжину чарок привольно разместились бок о бок с соломенной плетенкой, наполненной горчичным семенем, и с большим фонарем, стеклами в котором служили донца от битых стаканов. Один угол у стойки занимала Мария, которая попеременно спала и вязала, а в другом сидел мужчина, подавшись туловищем вперед и упираясь локтями в колени. С величайшим старанием он занимался тем, что натягивал как можно ниже черную поярковую шляпу на уши, а достигнув цели, хватался за широкие поля, жмурясь и кривя губы — потому очевидно, что дергало за волосы, — поворачивал шляпу и медленно стаскивал с головы, а затем начинал все сызнова.
— Последний кон играем, — сказал Йенс-Перехват и сделал ход.
Расмус-Щур постучал об стол костяшками пальцев, давая знать Сальману, чтобы тот крыл.
Сальман побил двойкой.
— Двоячок! — закричал Расмус. — Что у тебя на руках ничего не бывает, что ли, как двоячки да троячки?
— Да, господи же ты боже мой! — заворчал Сальман. — Почитай, одна шваль идет да мелочь козырная.
Серен-Староста перекрыл шестеркой.
— Ой, ой, ой! — взвыл Расмус. — Да неужто же он в папы римские метит? Какого лешего ты козырей солишь, Сальман?
Он сбросил, и Серен забрал взятку.
— А я вот с Кристи Комарихи зайду, — сказал Серен и пошел с четверки червей.
— А на поддачу ей и сестрица ее Фефелушка, — подхватил Расмус и скинул четверку бубен.
— Купчина-то, чай, не по зубам будет! — сказал Йенс и хватил козырным тузом.
— Крой, малый, крой! Вали напропалую, покамест есть чем крыть.
— Не перебьешь! Жирен, черт! — заскулил Сальман и сбросил.
— Пойду-ка
Серен забрал взятки.
— А теперь козелком, козелком! — продолжал Пенс, делая ход.
— А я его соловым меринком, меринком! — заорал Сальман и покрыл двойкой червей.
— Нипочем не бывать ему на конюшне, — захохотал Серен и перебил четверкой пик.
— Фофан! Обремизился! — рявкнул Расмус-Щур и шваркнул картами. — Фофан! На червонной двойке фофан! Добрая поденщица, чисто сработано. И ни-ни-ни! Нипочем! Уж нет так нет! Ладно, что мы не стали дальше играть. Пущай те с картами целуются, кто выиграл.