Йенс Якобсен – Фру Мария Груббе (страница 21)
— Да уж кровь… — вставил Олуф До, — само собой… кровь, она… само собой… материя премного субтильная… само собой.
— Так оно и есть, — кивнула госпожа Ригитце, — все воздействует на кровь: и солнце и луна, а бывает, что и перед непогодою. Уж это как по-писаному.
— А равно и чужие мысли, — прибавила фру Ида. — Я знаю это по своей старшей сестре. Спали мы в одной постели, и каждую ночь, не успеет она глаз сомкнуть, как сразу же завздыхает, а ногами сучит, руками машет, будто встать хочет и идти куда-то, откуда ее позвали. А бывало так оттого, что жених ее, который был в Голландии, ужас был какой страстный, все тосковал, лежит и о ней ночь и день думает, так что в ту пору ей ни часу покоя не было, а со здоровьем и вовсе худо. Фру Сидсель, ведь и вы, голубушка, чай, помните, какой у нее был вид, жалкий да хворый, пока Йёрген Вилле домой не вернулся?
— Еще бы! Что и говорить! Но как же она, душенька, опять расцвела — ни дать ни взять розанчик! Розанчик, да и все тут! А ее первые роды — господи боже!
И она зашептала.
А Розенкранс повернулся к Акселю Урупу:
— Так вы полагаете, следственно, — сказал он, — что élixire d’amour[28] нечто вроде ббббродящей материи, которую вспрыскивают в кккровь, и та начинает бббббурлить! Так это вполне согласимо с тою любовною авантюрою, про которую мне рассказывал покойник Ульрик Христиан, когда мы с ним отправились на вал.
Было сие в Антвввверпене, в «Hotellerie des trois brochets»,[29] где он на квартире стоял. Утром, за обедней приметил он расссспппрекрасную девицу, по виду из дворянок. Гггглянула она на него с этакой, знаете, нежностью… Однако у него целый день и мысли о ней не было. Заходит он под вечер к себе в аппартаменты и видит — лежит на постели в изголовье роза. И берет он ту розу и нюхает, и сию же минуту обббблик прекрасной девы вживе предстает его взору, словно тут же на стене нарисованный. И живейшее томление по оной девице возникло у него, да столь внеззззапно и с такою силой, что, по его словам, он готов был завопить благим матом от ббббболи. Ббббббольше того, он совсем словно ошалел и взбесился. Ппппппотом ппппулей из дому и, стеная, припустился бегом с одной улицы да в другую, будто его околдовали. И сам себя не пппппомнил. Словно что-то так и влекло его, так и влекло! А внутри у него огнем калило, и так вот он до самого утра и пробегал.
В том же роде беседовали они долго, и солнце зашло прежде, чем они расстались и отправились домой по сумеречным улицам.
Ульрик Фредерик был все время очень молчалив и старался уклониться от участия в общей беседе, ибо опасался, что если он станет и дальше говорить о любви, то это будет воспринято как личные воспоминания и впечатления от его взаимоотношений с Софией Урне. Да, впрочем, он вовсе и не был расположен к разговорам и, оставшись наедине с Розенкрансом, отвечал так кратко и рассеянно на все вопросы, что тот вскоре заскучал и пошел своей дорогой.
Тогда и Ульрик Фредерик направился домой.
В ту пору ему были отведены покои в Розенборге. Слуга куда-то отлучился, свечей не зажег, и вот он сидел чуть ли не до полночи один во мраке огромной комнаты.
У него было такое странное, отчасти удрученное, отчасти полное предчувствий настроение, такое слегка дремотное состояние, когда безвольную душу словно уносит медленно скользящей рекой, а туманно-зыбкие картины тянутся поверх темных деревьев на берегу и какие-то полумысли, как огромные, слабо мерцающие пузыри, медленно поднимаются из мрачного потока, скользят по течению, скользят и лопаются.
Это были отголоски разговора, кишащая пестрядь и суета на кладбище, улыбка Марии Груббе, фру Ригитце, королева, королевские милости и королевский гнев в тот раз… движения рук Марии, София Урне, бледная и далекая… еще бледнее, еще дальше… роза в изголовье, и голос Марии Груббе, звучание одного-единственного слова, его интонация…
Он сидел и вслушивался в него и снова и снова слышал, как слово порхало в тиши.
Встал. Подошел к окну, открыл его и, лежа на локтях, перевесился через широкий подоконник: как свежо было на улице, как тихо и прохладно!
На него пахнуло сладким с кислинкой запахом роз, застывших от росы, свежей горечью молодой листвы и винным, приправленным пряностями ароматом цветущего клена. Мелкий-мелкий дождик бисерной россыпью моросил с неба и расстилал над садом голубоватый трепещущий морок. Черные сучья лиственниц, вуалевидные убранства берез, буки в пышных буклях стояли как тени, навеянные на зыбкую, скользящую завесу тумана, а подстриженные макушки тисов вздымались как черные колонны храма, у которого обвалилась крыша.
Тихо было как в могиле; лишь однообразный шорох легких, как снежинки, дождевых капель слышался, словно почти неуловимый, все время замирающий и все время возникающий шепот вон там, за блестящими от сырости стволами.
Как странно было вслушиваться в этот удивительный шепот, как тоскливо звучал он! Не рой ли былых воспоминаний, легко ударяя крылами, пронесся вдали? Иль то тихонько шелестела поблекшая листва утраченных иллюзий?
Ах, совсем один, один-одинешенек, забыт и покинут! Даже и среди тысяч сердец, которые стучали кругом в полуночной тиши, ни одного, ни единого не отыщется, чтобы по нему тосковало…
Надо всей землей растянута сеть из невидимых нитей, которые связывают душу с душой, — нитей крепче, нежели нити жизни, крепче, нежели смерть. Но ни одна изо всей сети не протянулась к нему.
Бездомный, отверженный! Отверженный?.. А не кубки ли зазвенели, не поцелуи ли прозвучали? Не мелькнули ли там, за окном, белые плечи и черные очи? Не звонкий ли смех прокатился в ночи? Э, да что там! Нет уж, пусть лучше медленно каплющая полынная горечь одиночества, чем эта омерзительная приторная отрава! Будь она проклята! Отрясу я прах твой с мыслей моих, непутевая жизнь, собачья жизнь… жизнь для слепцов… для побирушек… Как роза! Спаси и сохрани ее, боже, в эту темную ночь!.. О, если бы стать ей опорой и защитой, устилать ей дорожку ковром, ветру не дать на нее дунуть… Такая красавица… а слушает, будто дитя малое… как роза.
Сколько почета ни оказывали Марии Груббе, она быстро заметила, что хоть и вышла из детской, а в компании совсем взрослых ее все-таки не считали за ровню. Таких молодых девиц, несмотря на все комплименты и лесть, в обществе всегда держали на своем месте, рангом ниже. Они чувствовали это по сотням мелочей, из которых каждая сама по себе была пустяк, ну, а все, вместе взятые, они означали удел. Во-первых, дети обращались с ними запанибрата и, словно назло, превосходно чувствовали себя в их обществе, совсем как равные. А тут еще и челядь! Была явная разница в манере, с которой принимал старый слуга плащ у барыни и у барышни, и совсем крохотный оттенок в угодливой улыбке горничной, смотря по тому, помогала ли она раздеваться замужней или незамужней даме. Фамильярный тон, который позволяли себе брать желторотые дворянские сынки, бывал донельзя несносен, а то, что обиженные взгляды и ледяные отказы мало их трогали, доводило прямо-таки до отчаяния. Легче всего было с молодыми кавалерами, ибо если они даже и не бывали влюблены, то все-таки оказывали приятнейший решпект и говорили всевозможные прелестности, какие только могли придумать, да с той галантной почтительностью в минах и жестах, которая возвышает тебя в собственных глазах. Но было средь них, конечно, до скуки много и таких, кто делал это, как можно было заметить, большею частью упражнения ради. Среди пожилых попадались мужчины, совершенно несносные, с чрезмерными комплиментами и шутливо любезным ухаживанием. И, однако, хуже всего было с дамами, особенно с недавно вышедшими замуж: этакий не то ободрительный, не то отсутствующий взгляд, голову этак снисходительно слегка набок, да улыбочка, чуть-чуть насмешливая, чуть-чуть сочувственная, с которой тебя слушают… Нет уж! Это хоть кого взбесит. А потом и взаимоотношения между самими девицами; у них дело вовсе не клеилось: ладу меж ними не было никакого. Если одна другую могла унизить, так и унижала. Считали они друг друга за совершенных ребятишек и совсем не умели, как молодые дамы, достичь того, чтобы обходиться одна с другой уважительно и со всевозможными проявлениями внешней почтительности, окружая и себя ореолом достоинства. В общем, положение это было незавидное, и поэтому, когда госпожа Ригитце заикнулась Марии о том, что вместе с другими своими родичами надумала сочетать ее браком с Ульриком Фредериком, то это сообщение совершенно естественно, хотя Мария и не думала влюбляться в Ульрика Фредерика, было воспринято как желанная весть, открывавшая широкие просторы приятным перспективам. А когда ей еще