Йенс Якобсен – Фру Мария Груббе (страница 10)

— Истинно так, мастер Герт, — сказал купец. — Что верно, то верно.

— Ну-с, — продолжал красильник, — как уж я собрался рассказывать, жил у меня в подмастерьях, лет десять тому будет, малый. Мать же у него была родом шведка. И вот удумал он, лукавец, доведаться, что за протраву я для коричного цвету лажу. А как я протраву всякий раз, замкня двери, отвешиваю, так приступиться-то ему было не больно споро. И что бы вы думали мне он подсудобил, стервец этакой? Вы только послушайте! У нас там, у колодца, житья от коньков-скакунков нет: гложут нам кровопийцы и шерсть и хлопчатую пряжу. По таковой причине мы, что нам в краску отдано, в аккурате к потолку в парусиновых мешках подвешиваем. Так неужто же этот вражий сын не сыщет работника, чтобы тот его в мешке к потолку подвесил?!

И вот захожу это я, вешаю, смешиваю, лажу, и уж скоро бы мне кончить, ап тут и пошла потеха — судорогой свело у него ногу, в мешке-то! И давай он благим матом орать, чтобы, дескать, я его вызволил. Уж я его вызволял, вызволял — так навызволял, аж сам упарился. А и своего, сучий сын, знать, чуть не добился, чуть было меня не объегорил. Да, да, да! Чуть не объегорил! И все они таковы до единого, шведы-то. Им верить ни на грош нельзя.

— Нельзя, ваша правда. Худой народ эти свейские, — заговорил Эрик Лауритцен, — дома зубы на полку кладут, а на чужбине в три горла жрут. Что твои приютские ребятишки — набивают брюхо с голоду зараз, с теперешнего, с будущего да и с прошлого. Уворовать да урвать почище воронья и висельников умеют. А уж до чего кровожадные! Неспроста говорится: хватается за нож, как швед.

— А до чего распутные! — перебил красильник. — Выпроваживает бабу заплечный кнутом из города, спросят его, что, мол, за паскуда такая, — так ответ тебе один: шлюшка свейская.

— Да, кровь у людей разная и у зверей тоже. Швед, он средь людей все равно что мартышка среди тварей неразумных. И столько у него безудержной похоти и скоропалительности в жизненных соках, что рассудок, коим господь от естества всех людей одарил, не может совладать с дурными страстями и греховными вожделениями.

Красильник кивнул несколько раз головой, соглашаясь с тем, что изрекал купец, а потом сказал:

— Верно, Эрик Лаурптцен, верно! Шведы особенной и диковинной породы, не как прочие люди. Зайдет ко мне в лавку иноземец, так я сей же момент нюхом чую, швед он или другого роду-племени. От шведа завсегда тухлятиной так и смердит, что от козла иль от рыбного рассолу. Я сам над тем частенько задумывался, однако так оно и есть, как вы толкуете, — вся эта вонища у него от горячительных и скотских соков, право от них.

— А и не диво, — вмешалась стоявшая рядом старуха, — ежели от шведов да турков иной дух идет, чем от крещеных.

— Эх, что ты вздор городишь, Метта Горчичница, — оборвал ее красильник. — Что же, по-твоему, шведы не крещеные, что ли?

— Величайте себе их крещеными, Герт Красильник, величайте, коли вам любо, а только по моему месяцеслову выходит, что финны, поганые да колдуны спокон веков не бывали крещеные. И уж истинная правда, что при короле Христиане — царство ему небесное, упокой, господи, его душеньку, — тот самый раз, как шведы в Ютландии стояли, тогда вот и было такое, что целый полк примаршировал в новолунье да в самую полночь и разбежались кто куда, оборотились волками да всякой нечистью и давай скакать, ровно оглашенные, по лесам да болотам, и воют, и воют! А людям и скотине от них напасть была.

— Да ведь они по воскресеньям в церковь ходят, как я об том наслышан. И попы у них есть, и пономари, как и у нас грешных.

— Ишь ты! Еще чего! Так я вам и поверила! Ходят они в церковь, чертово отродье! Так же ходят, как ведьмы по ночам на Лысу гору летают: когда нечистый всенощную служит. Ей-ей, они заговоренные, право слово, заговоренные! Ни пуля их, ни порох не берет. Да и глаз у них дурной, почитай у каждого дурной глаз. А с чего бы, вы думали, как эти нечистики к нам на порог, так оспа и пойдет косить людей? Отвечайте-ка, господин хороший, мастер красильный! Ответьте мне, коли можете!

Красильник собрался было ответить, по тут Эрик Лауритцен, который стоял, беспокойно оглядываясь вокруг, закричал:

— Тише, Герт Пюпер, т-с-с-с! Кто это такой будет, который вон там вроде проповедь говорит, а народ кругом так и толпится?

Они поспешили присоединиться к толпе, и по пути Герт Красильник поведал, что это, пожалуй, некий Йеспер Ким, что прежде проповедовал у Святого духа, а ныне, как он слышал то от людей ученых, стал не столь тверд в вере, сколько сие подобает спасению души и духовному сану.

Это был догообразный человечек лет тридцати с длинными гладкими черными волосами, плоским лицом, мясистым носиком, острыми карими глазками и багровыми губами. Он стоял на ступенях крыльца, сильно жестикулируя, и говорил быстро и увлеченно, но шепелявя и заплетаясь:

— В главе двадцать шестой, стихи 51–54, так пишет евангелист Матфей: и вот один из бывших с Иисусом, простерши руку, извлек меч свой и ударил раба первосвященникова и отсек ему ухо. Тогда рече Иисус: вложи меч свой! Ибо подъявший меч от меча и погибнет. Или мыслишь, что я не могу теперь умолить отца моего и он представит мне более нежели двенадцать легионов ангелов? Но как же исполнятся писания? Все так и сбудется.

Да, дражайшие соотечественники! Все так и сбудется. Вот стоит пред жалкими стенами и слабою крепостию града сего рать могучая, воинство всеоружное, а царь его и военачальник отверз уста и указал и повелел огнем и мечом, приступом и осадою подчинить себе град сей и сущих в нем и взять их в подданство и в рабство.

А те, кто в городе и видят, что благоденствие их под угрозою немилосердною и разорение их предрешено, хватаются за оружие, тащат на валы мортиры и прочий погибельный воинский припас и уговаривают себя, говоря: не пристало ли нам огнем пылающим и мечом сверкающим ударить на нарушителей мира, столь решительно ищущих погубления нашего? Чего же ради царь небесный пробудил в груди человеческой кураж и неустрашимость, как не того ради, дабы этакому ворогу противоборствовать, одолеть и сокрушить его? И, яко апостол Петр, извлекают они меч свой, ища отсечь Малху ухо его. Но речет Иисус: вложи в ножны меч свой, ибо подъявший меч от меча и погибнет. Пусть диковинно звучат речи такие неразумию гневливых и скудомыслием предстают незрячей слепоте ненавидящих! Но слово есть не кимвал бряцающий, дабы только внимали его. Подобно трюму корабельному, нагруженному многими вещами преполезними, нагружено слово разумностию и размышлением, ибо слово есть путь ко разумению и пониманию. А посему да углубимся в слово и преуспеем в отыскании, как же его толковать подобает. По какой причине мечу оставаться в ножнах, а подъявшему меч от меча и погибнуть? Надлежит нам обдумать это по трем статьям.

Согласно статье первой, человек есть премудро и несравненно великолепно благоустроенный микрокосмос, сиречь говоря земля малая, мирок и добра и зла. Ибо если, по слову Иакова апостола, один язык, и тот есть целый мир неправды, то как же не быть миром и всей плоти нашей — очам вожделеющим, стопам проворным, рукам загребущим, и чреву ненасытному, и коленям преклоненным, и ушам внемлющим? А ежели тело есть мир, то как же не быть миром драгоценнейшей и бессмертной душе нашей, не быть ей садом, исполненным сладкого и горького зелия, садом, где во множестве, аки дикие звери свирепые, пребывают злострастия и аки агнцы белые — добродетели?! И надо ли того, кто такой мир погубляет, почитать иначе, нежели поджигателем или насильником или же татем рыночным? А вам ведомо, какую кару такому положено вынести и претерпеть.

Тут уже совсем стемнело, и толпа вокруг проповедника виднелась лишь как огромная, черная, слабо колыхавшаяся и постоянно возраставшая масса.

— Согласно статье второй, человек есть микрофеос, то есть отражение или подобие господа всемогущего. И не должно ли того, кто на подобие господне руку поднимет, почитать злее тех, кто во храме крадет сосуды священные и ризы или же насилием дом господень ограбляет? А вам ведомо, какую кару такому положено вынести и претерпеть.

Гласит же статья третья и последняя, что имеет человек долги перед господом и обязан за него воинствовать и сражаться, облеченный светлою бронею жизни непорочной и препоясанный разящим мечом правды. Удел ему, так вооруженному воину господню, сражаться, разрывая глотку адову и попирая чрево сатанинское. Посему надлежит нам вложить в ножны меч плотский, ибо несть сомнения, что вдосталь еще придется нам потрудиться мечом духовным.

Было видно, как с обоих концов улицы то и дело подходили люди, которые возвращались домой, освещая себе дорогу ручными фонариками. Набредая на сборище, дни становились в передние ряды, и вскоре образовался извилистый полукруг из мигающих огоньков, которые гасли и вспыхивали, смотря по тому, как двигались люди. Нет-нет да и поднимался какой-нибудь фонарь вверх, и свет его тревожно трепетал, обшаривая беленые стены и темные окна домов, пока не успокаивался на строгом лице проповедника.

— «Но как? — скажете вы в сердце своем, говоря. — Неужели же мы, связанные по рукам и по ногам, сами должны предаться врагу, в рабство горестное, на поношение и унижение?» О, чада мои возлюбленные! Не говорите так! Ибо тогда можно почесть вас за тех, кто думает, что Иисус Христос не смог бы умолить отца своего представить более нежели двенадцать легионов ангелов. О, не впадайте в уныние, не ропщите в сердце своем противу промысла господня! Да не будет совесть ваша нечиста противу воли его. Ибо кого захочет господь поразить, раздавлен будет, а кого захочет вознести, пребудет во благоденствии. И есть он многими путями нас выводящий из пустынь и дебрей погибели. Не может он, что ли, обратить сердце вражеское, не он ли напустил ангела смерти на стан Сеннахерибов? Ужели забыли вы всепоглощающие воды Чермного моря или же скоропостижную гибель царя Фараона?