Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 68)

Сияющее Присутствие Бога не столько ошеломило ее, подобно пению труб Апокалипсиса, сколько подкралось, словно тать в ночи. Она сама не поняла, в какой момент осознала, что ве́домые с детства железобетонные истины растворяются, расступаются, открывая более сокровенную реальность, спрятанную внутри, как нерожденное дитя. Так происходило каждый раз, когда она принимала шехину. Она должна была бы испугаться, когда ее руки, предплечья, бедра, торс, пол, на котором она преклонила колени, окружающие стены и крыша над головой стали нематериальными и полупрозрачными. Но в Сияющем Присутствии Бога нет страха, только благоговейный трепет и почтительная радость, и она громко ахнула от изумления, когда тайное стало явным, раскрывшись в языках пламени, и ее руки обернулись фрактальными драконами теории хаоса,[161] тело – деревцем, наполовину в летней листве, наполовину в огне, и потоки света, переливчатого, словно масло на воде, потекли, огибая ее тело, проникая сквозь стены и пол квартиры.

Энья подошла к окну и, выглянув наружу, узрела преображенный город. Свет. Бесконечный свет. Первозданный свет. Вскрикнув, она отвернулась; слишком много, слишком рано. Но она поняла, что увиденное не смог бы вынести никто другой, потому что это зрелище опалило бы его синапсы и впечатало ослепительную картину в расплавленное, податливое тело. Она вернулась к окну, поморщилась, ахнула, потерла увидевшие слишком много глаза, попыталась избавиться от боли. Снова посмотрела. Услышала. Ощутила.

Снаружи, в бесконечно сложных спиралях Града предвечного, закручивающихся, повторяющихся, прячущихся внутри друг друга, таилось нечто злокачественное, какая-то тьма или несообразность, которую Энья ощутила как тошноту, тяжесть на сердце, стеснение в груди. Она узрела их суть как раковую опухоль, услышала их бормотание как голос раковой опухоли, если бы таковой у нее был; она внимала речам падших ангелов Мигмуса.

Затем она вышла в переулки и промзоны, чтобы поохотиться на охотника. Свет рекламных щитов привел ее в провонявший спермой и жиром закуток между школой при монастыре и набитой магазинчиками улицей. Нимрод жрал мусор из разорванных пластиковых мешков. Он испуганно поднял башку. Тварь приняла облик свиньи – некоего первобытного мифического воспоминания с самого края осознанной истории человечества; обитателя духовной тундры, овеваемой дыханием древних ледников. Изогнутые бивни сверкнули костяной белизной в неоновом свете круглосуточного видеомагазина. В желтых свиных глазках засияла неприкрытая ненависть. Энья стояла спиной к неону, легко и непринужденно держа мечи, ожидая врагов «с восьми сторон света». Светодиоды горели у нее на талии.

– Ну привет. Я вернулась.

От взрыва она ослепла на несколько секунд. Похожие на слизняков ошметки маслянистого голубого света запрыгали, рикошетя среди красных кирпичных стен и помятых мусорных баков. В квартирах над магазинами зазвучали отчетливые, гортанные, растерянные голоса. Надо ли вызвать полицию, службу газа, электриков? Что случилось? Загорались лампы, открывались окна.

Энья вложила мечи в ножны и сбежала через паутину улочек и проулков к ржавеющим гаражам из гофрированной стали, возле которых оставила «ситроен».

Наверное, она не в форме. В голову не приходило, как плохо можно почувствовать себя после первого же дня езды на велосипеде. Бедра так затекли и болят, что едва хватает сил дойти до горячей, глубокой, парящей, пенящейся ванны со стаканом виски на краю. Внутренняя часть ноги по ощущениям удлинилась минимум до трех метров. Надо было прислушаться к тому парню с патлами, как же его зовут… Эллиот! Точно, надо было послушать волосатого Эллиота и купить подходящие шорты с замшевыми вставками. На ближайшие месяцев шесть с сексом можно попрощаться. Стоит лишь подумать о нем, как она вздрагивает.

Какой бы ушлой ни была Омри, шантажировать ее оказалось проще простого. Стоило упомянуть отдел по борьбе с наркотиками – и все, перезвоню-через-пять-минут-да-есть-вакансия-курьера-если-думаешь-что-работа-по-плечу.

А чего получше нет, Омри? Ну чтоб хоть проблеск официального лоска.

Это велосипедная курьерская доставка, сестрица, а не «Саатчи & Саатчи» [162]. Можешь не благодарить.

По крайней мере, такой расклад дает деньги (чек приходит каждую пятницу – он, как Энья с изумлением обнаруживает, не сильно меньше, чем в QHPSL) и близость к источнику поставок. Теперь у нее есть время и место для пополнения запасов, перегруппировки и разработки стратегии охоты на Повелителей Врат, кем бы они ни были. Как только она добывает шорты с замшевой подкладкой и меняет старое велосипедное сиденье на сшитое по индивидуальному заказу (39,95 фунтов стерлингов в бутике «Макконвейз Сайкл», но оно того стоит), как только ноги входят в ритм и вновь обретают выносливость студенческих времен, когда она не видела ничего особенного в том, чтобы проехать двести миль за выходные, как только она выучивает основные правила выживания на полосе для общественного транспорта – например, грузовики каких компаний не возражают, чтобы курьер прокатился, уцепившись за бампер противоподкатной защиты, а какие возражают, какие полицейские выписывают штраф, если оставить свой вседорожный велосипед «пежо» с восемнадцатиступенчатой трансмиссией в зоне, где парковаться нельзя, какие компании дают чаевые, а какие норовят вытурить тебя из вестибюля с черными виниловыми диванами и прочей мебелью из краснокнижной древесины еще до того, как ты успела войти (вряд ли стоит удивляться, что QHPSL принадлежит к последней категории), – оказывается, что работа ей по нраву. Ей нравится ощущение «здесь и сейчас». Нравится отсутствие абстракций – существует только Энья Макколл и дорожное движение, светящаяся молекула торит свой путь по системе городских сосудов. Тысяча проблем, тысяча угроз; она рискует умереть или серьезно покалечиться тысячу раз в день. Ей нравится искусство выживать благодаря смекалке. Истинная стратегия, полное погружение в настоящее, в текущий момент.

Курьеры – приветливая пиратская банда, связанная ощущением «мы не такие, как все», этаким esprit de corps [163], как у партизан-моджахедов и экипажей космических шаттлов. Они знают, что снаружи джунгли. Они очень пестрая компания: парень с нарисованными языками пламени на раме – будущий священник; девушка с мандельбротовским узором на массивном заднем колесе – безработная актриса; мужик в трико с аккуратными шевронами трудился в Алабаме как каторжник, в цепях. Да, сэр, наркотики – за что еще нынче можно угодить на принудительные работы в цепях? Ну, еще за то, что ты черный. Есть по меньшей мере один доктор атомной физики, недовольная домохозяйка, которая как-то утром взяла и бросила мужа, детишек, всю эту богатую клетчаткой, пропитанную пивом семейную жизнь; психопат; будущий Джеймс Джойс (или нет); актеры, отцеубийцы, шуты, священники, притворщики. И Эллиот.

Эллиот думает, что он, вероятно, единственный такой в стране мужей, которым принято давать имена в честь статуй с алебастровыми ликами. Возможно, так оно и есть. У Эллиота длинные волосы. Он не зачесывает их назад, смазав гелем, и не заплетает в косичку; просто длинные, светлые и пахнущие травяным шампунем для ежедневного использования. Эллиот всюду добирается первым, если есть куда добраться; он первый установил на свой вседорожный велосипед восемнадцатискоростную трансмиссию «Шинамо», первым обзавелся той самой новенькой майкой из Милана [164], а также поясной сумкой и большими спортивными часами в резиновом корпусе и на эластичном ремешке, первым приветствовал новеньких: здрасьте, я Эллиот, вероятно, единственный Эллиот во всей стране; приветствую.

Эллиот заметил Энью.

Энья знает, что Эллиот ее заметил. Энья не уверена, что внимание Эллиота – то, что ей нужно. Как будто всё хорошее и плохое в Соле выстирали, погладили и разложили по полочкам; его потребности, ее секреты, его голод, ее неспособность этот самый голод утолить. Она хочет и одновременно не хочет вновь заплывать в эти воды.

Эллиот под видом беседы выясняет, что ей нравится.

– Музыка, – говорит она.

– Типа, джаз? Фолк? Господи, только не четыре аранских свитера, поющих «Разгульного бродягу» [165]… Рок? Тяжелый металл?

– Нет, – говорит она. – Музыка!

Эллиот увлекается дизайнерскими танцами. Уличной музыкой. Musique [166]. Максимум ритма, минимум мелодии. Подслушанные звуки, нарезки, сэмплы, этно-бит: барабанщики из Икомбе и воющие муэдзины. Он проживает эту музыку с вовлеченностью и непосредственностью, привлекающими Энью. Она знает, каково это – когда ты втайне одержим, когда ты горишь. Потому Эллиот и обратил на нее внимание. Когда он говорит о том, чем хочет заниматься – сочинять музыку, записывать диски, выступать в клубах и на «складских» вечеринках, – между ними как будто вспыхивает летняя молния. Энья проигрывает ему третью симфонию Чарльза Айвза на своем плеере «Уолкперсон». Она видит его сверхсосредоточенность, стремление постичь нечто, выходящее за рамки привычного опыта. Ей это нравится. Он спрашивает, можно ли одолжить кассету. На следующее утро, когда они забирают заказы у Омри, у него такой вид, будто он пережил религиозный экстаз.