Йен Макдональд – Король утра, королева дня (страница 67)
В небе не одна звезда, а много, говорит похожая на птичку дама и улыбается, как будто они с Эньей – две участницы сногсшибательного и дерзкого заговора.
Ей очень хочется ему позвонить. Она почти готова. Но потом мысль о его голосе заставляет ее вспомнить о том, без чего жизнь была бы легче: о его потребностях, слабостях, привязанностях, поводах для раздражения и увиливания. Вместо этого она идет стричься. Оставляет один дюйм, прочее долой. Переворачивает квартиру вверх тормашками, выискивая вещи, предназначенные для
Какое смятение отражается на лице Сола, когда он открывает ей дверь. Какое смятение воцаряется в ее душе, когда дверь открывается; она, невзирая на все, без чего легче жить, стоит здесь, в его изысканно оформленной неогеоргианской гостиной, и ранний утренний дождь капает с ее одежды на майоликовую плитку на полу.
– Господи, – говорит Сол, уставившись туда, где были волосы, в которые ему так нравилось зарываться лицом. – Что ты наделала?
Она отвечает на все задаваемые им вопросы; он кипятится и сыплет угрозами судебного разбирательства против тех, кто мог с нею так поступить.
– Сол, – говорит она, – не тупи. Пойми: это было мое решение.
Подле его тела в постели – такого огромного, полного жизни и тепла, – она выскальзывает из одолженной футболки с «Тандебердами» [158] и прижимается, напряженно и с трепетом отчаяния, к его дремлющей массе; напряженно и с трепетом отчаяния призывает любить ее. После всего лежит, наблюдая, как крупицы тьмы появляются и исчезают на потолке (как делала уже много раз раньше), слушая в наушниках ночную радиостанцию, транслирующую альбомно-ориентированный рок. Вот и все. Можно идти дальше. Звучит старая песня, которую она любила в студенчестве. Энья шепчет в такт музыке: «И вот я ускользаю прочь» [159].
Теперь у нее было оружие, но не было врага. Якобы защищая кошек мистера Антробуса, она патрулировала узкую дорогу позади сада с мечами в ножнах и наладонником на поясе, к вящему удивлению соседей. (Которые, конечно, ничего не сказали. Происходящее в
Она почувствовала запах, когда запирала «Ситроен» на уединенной стоянке среди высоких мусорных баков. Когда она приблизилась, ступая мимо разбитых бутылок и разорванных пластиковых пакетов, ощущение из чисто субъективного превратилось в объективное, внешнее, осязаемое. Не тошнота от миф-осознанного контакта. Что-то другое. Более интимное. Феромон страха.
У тьмы под кирпичной аркой изменилась форма, масса, звучание. И появился новый парфюм: запах гари. Сожженного картона и дерева. Маслянисто-черной горелой пластмассы. Обугленного мяса. Плоти.
На границе между густой тьмой и светом, падающим с сортировочной, лежало что-то бледное. Рука.
Она сбежала.
Сдвоенный свет фар вспыхнул впереди, когда она ехала по изрытой колеями и поросшей травой дороге, идущей позади домов на Эсперанса-стрит. Она прищурилась, остановилась, вышла из «ситроена». Фары мигнули, погасли. Сквозь размытые послеобразы на сетчатке Энья увидела, как синий «форд»-универсал с рычанием двинулся вперед, мягко и медленно выезжая из проулка. Под его колесами хрустел обугленный мусор. Машина остановилась, номерной знак коснулся голеней Эньи. Луноликий вышел.
– На нас напали.
– Знаю. Я там была.
– Зачем?!
– Я хотела вам кое-что сказать.
– Полагаю, это было неизбежно. И все же мы просчитались… Нас застигли врасплох. Мы ничего не могли поделать. Троим из нас удалось сбежать – тем, кто мог достаточно быстро двигаться. Я угнал машину.
В салоне «форда» вспыхнула подсветка; спереди по-собачьи сидела Вольфвер, поджав ноги и упираясь руками в приборную панель. Сзади была Лами. Даже с откинутой спинкой переднего кресла места для змеиного тела едва хватало. Она уставилась на Энью, словно обвиняя в жутком преступлении.
– Нимрод был не один?
– Тот, который напал на тебя, и еще двое. И существа… – Его лицо от внезапной боли покрылось глубокими морщинами, похожими на шрамы. В желтых отблесках подсветки салона Энья увидела, что он бережет раненую левую руку. Потрепанный худи с изображением мандалы был в темных влажных пятнах.
– Существа?
– Твари, которых ты даже не сумеешь себе представить, – сказала Лами.
– Что вы собираетесь делать? – Тяжесть навалилась на Энью, она впервые ощутила бремя незаслуженной ответственности и необоснованных угрызений совести, которое несомненно будет расти до сокрушительной массы, равной тяжести целого мира, пока его не удастся сбросить.
– Уедем. Исчезнем. – Луноликий поднял глаза на невидимые холмы к югу от города. – В баке горючего на пару сотен миль. Это даст нам немало возможностей затеряться внутри страны. В сельской местности будет сложнее, но мы выкрутимся. Мне жаль, что твое обучение прервалось до того, как ты оказалась должным образом подготовлена.
– Нам не стоило за это браться. Если бы мы не сунули нос в чужие дела, Пол, Лиана и Маркус были бы с нами, – прошипела Лами, и ее голос был голосом змеи, чья внешность и внутренняя суть наконец-то пришли в гармонию.
Энья ощутила необходимость извиниться.
– Ты бы предпочла, чтобы мы остались такими навсегда? – спросил Луноликий.
– А ты бы предпочел, чтобы Пол, Лиана и Маркус были живы?
– У нас нет на это времени. Вот, держи. – Луноликий протянул что-то Энье: прозрачный пластиковый конверт.
– Мне это не нужно. Вот о чем я хотела рассказать. Я нашла оружие. – Энья рассказала о событиях минувшего Рождества.
Рука осталась протянутой.
– Нет, нужно. В этом и заключается разница между сражением с арьергардом и переходом в атаку на врага. С нею ты станешь охотницей, а не той, за кем охотятся. Мечами ты сможешь уничтожать. С этим и с миф-сознанием – исцелять. Забирай ее. Забирай!
И все-таки Энья колебалась. Тысяча сомнений, тысяча ужасов, тысяча возможных вариантов будущего заметались в пространстве между ее рукой и ладонью Луноликого.
– Забирай.
Она схватила пластиковый пакетик, сунула в карман на бедре. Лучи фар качнулись и заметались, коробка передач взвыла, когда «ситроен» выехал задним ходом с узкой дороги, чтобы пропустить «форд»-универсал. На заднем стекле была наклейка с номером шоу «Давай поиграем» от радиостанции KRTP-FM. «Форд» и «ситроен» встали окно к окну.
– Я вас когда-нибудь увижу?
– Не пытайся. Ты слишком опасна. Лами права. Если бы мы с тобой не связались, все могло сложиться иначе. А может и нет. Все, что я могу пообещать, – надеюсь, когда-нибудь к тебе на улице подойдет незнакомец. Ты увидишь его впервые, но он поприветствует тебя как закадычную подругу, как человека, который оказал ему величайшую из возможных услуг. Не исключено, с ним будет красивая женщина. Ее ты тоже не узнаешь. И еще с ними может быть собака.
Угнанный «форд» уехал. Отголоски ворчания его двигателя становились все тише среди домов из красного кирпича, пока не растаяли окончательно в грандиозном ночном голосе города.
Когда на следующее утро она ехала в QHPSL, пробираясь через забитую тромбами систему городских сосудов, в новостях по радио сообщили, что социальные службы выражают обеспокоенность по поводу увеличения числа молодых людей без определенного места жительства ввиду гибели троих в результате пожара в их убежище. Полиция не исключала возможности насилия между соперничающими группами уличных жителей; хотя пожар, по-видимому, возник из-за походной газовой плиты, на телах были обнаружены проколы и порезы. Двое молодых мужчин и молодая женщина, жертвы происшествия, не были опознаны.
Шехина. Сияющее Присутствие Бога.
Содержимое пакетика по-прежнему выглядело как годовой запас обрезков ногтей и обесцвеченных лобковых волос. Наклейка содержала таксономию на собачьей латыни и инструкцию: 0,5 мл того, 2,5 мл сего, настаивать столько-то в таком-то количестве мл воды… Она приготовила заварку в своем японском чайнике с бамбуковой ручкой, налила чашку и дала чашке и чайнику остыть, пока сидела, уставившись на питье, испуганная больше, чем когда-либо в жизни. Снова вскипятила чайник. Вылила остывшее. Заварила свежее. Налила чашку. Пахло концентрированным лесом. У напитка был вкус электрической лампочки. Она осушила чашку одним глотком и запаниковала от бесповоротности своего безрассудства. Когда холодная паника прошла, она села в самое удобное кресло и приготовилась к тому, что должно было произойти. Кресло было неудобным; ей было неудобно. Она чувствовала, что должна сидеть в особенном месте, в особенной позе, слушать особенную музыку, одетая в особенную одежду. Она довольствовалась тем, что опустилась на колени на коврике перед стойкой с мечами.